Михаил Шишкин – Мои (страница 2)

Муза юного Пушкина — муза тираноборческая, или, по современной терминологии, террористическая. Друзья Пушкина переписывали друг у друга «Кинжал» и готовили цареубийство. «Евгений Онегин» был начат одним Пушкиным, закончен совершенно другим. Прежнего Пушкина — автора «Кинжала» — уже не было. Юный поэт воспевал насилие как путь к свободе. Зрелый Пушкин знал, что этот путь никуда не ведет.

Изучение истории России, ее царей и народных бунтов, его здоровое чувство реальности привело поэта к выводу, что худшее, что может произойти с Россией — это революция, насильственное уничтожение порядка, «бессмысленный и беспощадный» бунт холопов. В России альтернатива крепкой власти — не демократия, а лишь кровавый хаос. Слабость государства приведет не к демократическому самоустройству общества снизу, а к анархии, в которой первой погибнет культура. И воскрешением порядка займется еще более жестокая диктатура. Пушкин как будто предвидел то, что произойдет с Россией в XX веке. Он изучал историю Пугачевского бунта и хорошо понимал, что в русской революции первыми будут гореть книги. Именно ордынская власть в России, как это ни горько, является гарантом существования и частной жизни, и европейской культуры: «…Правительство все еще единственный европеец в России. И сколь бы грубо и цинично оно ни было, от него зависело бы стать сто крат хуже. Никто не обратил бы на это ни малейшего внимания». Написав историю Пугачевского бунта, Пушкин мог легко представить себе, что крепостные Лариных, дойди Пугачев до их имения, повесили бы на воротах своих хозяев и не пришлось бы Татьяне писать письмо Онегину.

Внучка Пушкина выйдет замуж за племянника Гоголя — так классики породнятся в вечности. Из воспоминаний их дочери, Софьи Данилевской: «В 1918 году в наше имение Васильевку, которое раньше принадлежало матери Гоголя, ворвались чекисты. Они крушили и жгли все на своем пути… Мать Сережи и его бабушка закрыли собой перепуганного от сна ребенка. Прибежал на защиту, в офицерской шинели и мой брат Александр. Просил бандитов не расстреливать ребенка. Тогда варвары расстреляли его и ворвались в дом родителей Гоголя. Злобствуя, они растрощили сапогами мебель, порубали саблями все портреты предков гения, которые висели в гостиной. На портрете Марии Ивановны, матери писателя, они выкололи глаза. Книги, что хранились во флигеле, выбросили во двор и подожгли. Но шел дождь, и они плохо горели. Тогда крестьяне разобрали по домам иконы и книги Гоголя, но они не пригодились в хозяйстве, потому что были очень малого размера. Ими нельзя было прикрыть ни макитру, ни казанок, нельзя было поставить на них сковородку. Гоголь любил читать в дороге, поэтому покупал книги, которые бы умещались в его кармане…»

1831-й год. Год восстания поляков и год окончания «Евгения Онегина». Поляки сражаются с царскими войсками «за вашу и нашу свободу», Пушкин пишет «Клеветникам России».

Вяземский: «Как огорчили меня эти стихи! Власть, государственный порядок часто должны исполнять печальные, кровавые обязанности, но у Поэта, слава Богу, нет обязанности их воспевать».

«…По правилу Народности должна Россия даровать Польше независимое существование», — писал Пестель в «Русской правде». Пушкина декабристов больше не было. Пушкин был против независимости Польши, как он был против любого насильственного разрушения существующего порядка. Тот, кто воспевал Брута, ужаснулся бессмысленной гибели своих друзей, повешенных как цареубийц. Ему стало очевидно, что любой переворот, любое восстание, обещающее свободу через убийство, лишь откроет шлюзы крови, поднимет бурю «бессмысленного и беспощадного». Пушкина искренне возмущали те, кто призывал к европейской революции, к мятежам и потрясениям и в своих странах, и в России. «Народные витии» призывали к революционной войне с империей зла — Россией, не понимая ни ее народа, ни ее «правительства-европейца». Только что прошедшие холерные бунты, когда докторов зверски истязали, найдя у них «холеру в кармане», лишний раз убедили его в крайней опасности «народоправия».

Между правительством, охраняющим порядок, и бунтом Пушкин выбрал правительство, «единственного европейца в России».

Это стихотворение дает повод поколениям и «патриотов», и «врагов отечества» одним с гордостью, другим с негодованием называть поэта выразителем «русского имперского духа».

Это была его трагедия. Это была трагедия многих русских поэтов. Безысходность: в России нельзя быть ни с властью, ни против власти. И то и другое губительно.

Приближенность к источнику власти — мечта и смысл существования в традиционной русской системе ценностей. Заиметь личным цензором самодержца — предел мечтаний имперских литераторов что при Николае, что при Сталине. Для Пушкина это — удавка. Он не мог ни поехать куда-либо, ни жениться без высочайшего разрешения, переданного через Бенкендорфа. Весь «свет», все друзья и знакомые Пушкина много времени проводили в заграничных путешествиях. Пушкин страстно мечтал уехать за границу, но на его прошения главный жандарм передавал отказы царя. Оскорбительным было даже его камер-юнкерство как пропуск на придворные балы для жены. Его держали в узде. Объятия империи для поэта ненамного лучше гонений.

Пушкин был заложником власти, которая, с одной стороны, делала кнутом цивилизацию в стране озлобленных рабов возможной, а с другой, ненавидела свободное слово, не давала культуре дышать. Собственное государство было, да и остается через столетия главным врагом страны. По формулировке Герцена: «Государство расположилось в России, как оккупационная армия».

«Представителя имперского духа» Пушкина империя душила в своих объятиях. Поэт мучительно искал выход из этих объятий и нашел его только в смерти.

Смерть стала его последней заповедью. До него русские стихотворцы еще не знали, что смерть — это последний текст. Свой конец, убийство поэта на дуэли, Пушкин предвосхитил — с присущей ему самоиронией — в «Евгении Онегине». И Ленский, и его создатель могли избежать дуэли, но для обоих это была единственная возможность защитить чувство собственного достоинства.

Каждый русский поэт ведет с Пушкиным пожизненный диалог. «Я люблю вас, но живого, а не мумию». Задушенный чекистскими объятиями Маяковский заканчивает разговор дуэлью с собой. Пушкин спас Маяковского этим выстрелом.

Может быть, это главный урок, который дал Пушкин: смысл жизни не в выживании, а в сохранении человеческого достоинства. Защитить честь и достоинство можно только всей своей жизнью. Оставаться самим собой до конца. Этому нельзя научить. Это можно только показать. Он показал это в поединке на Черной речке.

Пойдя за коммунистами в начале XX века, русские отказались от Христа, но «сбросить Пушкина с парохода современности», как призывали революционные поэты, оказалось невозможно. Здесь рука была поднята на действительно святое.

В России произошло именно то, чего боялся и что предвидел зрелый Пушкин. Страна рухнула в свободу, обернувшуюся кровавым хаосом. Первым делом заполыхали библиотеки. И для возвращения порядка понадобилась невиданная по жестокости диктатура.

Со времен Пушкина и Николая I земному царю уже недостаточно быть помазанником Божьим, власть правителя еще должна быть освящена и литературой, второй русской властью, именно поэтому при Сталине режим так заботился об увековечивании памяти русских классиков. Если православные цари основывали право владеть телами и душами своих подданных законами неба, то коммунисты легитимировали диктатуру партии «научными» тезисами: «Учение Маркса всесильно, потому что оно верно». Однако по-настоящему «освятить» власть в России могли только поэты и писатели. Устанавливая везде памятники классикам, тюремное государство стремилось показать себя праведным. Своими мраморными изваяниями классики символически поддерживали превращение всей страны в ГУЛАГ. Ритуальное поклонение великим гуманистам отбрасывало отсвет гуманности и на сам режим.

Всенародный лагерь пытался путем поклонения Пушкину получить от него «духовную» легитимацию.

В 1937 году трясущиеся от страха вожди заявили со всех юбилейных трибун: «Был вашим, стал нашим!» Патриотический треск вокруг Пушкина, поднятый по указу политбюро, должен был заглушать треск расстрелов. Кто сомневается, что «наше все» пошло бы по 58-й вместе с Толстым, Достоевским и другими, доживи они, по делу о каком-нибудь «заговоре классиков»? И их тексты исчезли бы для страны, как исчезли тексты Бунина, Мандельштама, Бабеля, Платонова.

Какой-то злобный Дионис дал русской власти способность превращать все, к чему она прикоснется, в такое же смердящее, как она сама. Калининская областная газета «Пролетарская правда»: «18 февраля — день погребения Пушкина — будет ознаменовано в Пушкинском районе большими торжествами. Из Москвы, Ленинграда, со всех концов страны сюда приедут делегации рабочих, колхозников, красноармейцев, научных работников. <…> Перед домом поэта будет проведен митинг, в котором примут участие приехавшие в Пушкинские Горы делегации и колхозники, которые съедутся на торжества со всего района. Около двух часов будет открыт парад-карнавал. Все участники карнавала будут одеты в костюмы пушкинских героев. <…>