Михаил Шишкин – Мои (страница 1)
МОИ
Эссе о русской литературе
© Михаил Шишкин, 2024
© eBook Applications LLC, 2024
Мой Пушкин
«НЕ МОГ ПОНЯТЬ ОН НАШЕЙ СЛАВЫ…»
Переводной Пушкин напоминает раскопанную археологами и выставленную для обозрения статую бога. Еще есть игра линий, рельефность мускулов, но нет главного — трепета перед божественным.
Перевод — фильтр. Жидкость просачивается, гуща остается. Что же такое — сакральная гуща Пушкина, которой русские вот уже без малого два столетия пытаются поделиться с миром — и не могут?
Сделать невозможное — перевести «Евгения Онегина» — было по плечу, пожалуй, лишь Набокову, но даже его постигла неудача. Неудача счастливая, потому что мир имеет теперь четыре тома подробных комментариев к каждой строке пушкинского романа. Комментарии у западного читателя есть, Пушкина — нет.
Пушкин — это рождение культурного героя, дающего правила поведения пробуждающейся нации.
Московский улус Золотой Орды проспал Возрождение и Реформацию. Русское сознание проснулось лишь в век Просвещения, и обнаружило себя образованным барином в окружении рабов. «Я взглянул окрест меня — душа моя страданиями человеческими уязвлена стала…»
Извечные враги — Запад, Восток, Юг и Север. Москва насытила души бояр и холопов, объявив себя ковчегом истинной веры в океане неверных и сделав служение царю и отечеству залогом спасения.
В то время, когда на Западе Шекспир уже записывал монолог Гамлета, писателей и поэтов в России еще вообще не было. Были цари и юродивые. Эти были от Бога. Все остальные только исполняли, что прикажет начальство. Начальство приказывало воевать.
Для войны православному ковчегу нужно было то, чего не могли дать холопы — новейшие военные технологии. Петр позвал из Европы пушкарей — приехали люди. Изящный образ «окна в Европу» придумали писатели (Francesco Algarotti в книге "Lettere sulla Russia" 1759 г.). Петр прорубил не окно, но пробоину в днище. Современные технологии требуют образования, образование неминуемо влечет за собой понятие о свободе личности.
С европейцами из XVIII века в Россию хлынули чужие слова и нездешние понятия: Liberté, Égalité, Fraternité. Новые русские слова придумывали литераторы: общественность, гражданские права, конституция, литература, человеческое достоинство.
Рождение Пушкина длилось целый век. Первые русские поэты носили мундиры и писали оды императрицам. Но слова-европейцы вгрызались в сознание и разъедали холопство. За несколько поколений слова сделали главную русскую революцию: превратили нацию в сиамских близнецов: тело одно, а головы больше не понимают друг друга. С тех пор в России сосуществуют два народа, говорящих по-русски, но на разных языках. Одна голова напичкана европейским образованием, либеральными идеями и представлениями, что Россия принадлежит общечеловеческой цивилизации. Эта голова не хочет пресмыкаться, требует себе свобод, прав и конституции. У другой головы свой образ мира: святая Русь — это ковчег в океане врагов, и только Отец в Кремле может спасти страну и народ.
Моя Россия родилась с Пушкиным. Забавно, моя Россия есть, а названия у нее нет. Кто это? «Русские европейцы»? «Гнилая интеллигенция»? Очкарики? Дерьмократы? Нацпредатели? Те, кого «черт догадал родиться в России с душою и с талантом»?
XVIII век — эпоха ученичества, переводов и переложений. Пушкин — последний ученический акт подросшей русской литературы, ее выпускная дипломная работа и в то же время прорыв, откровение для подросшего русского читателя.
«Евгений Онегин» не просто роман в стихах, но священная книга русских. Ее первая строчка «Мой дядя самых честных правил…» заставляет русское сердце биться сильнее, чем «В начале было слово», потому что можно прожить в «христианской» России всю жизнь и не знать «Отче наш», но нет русского, который не продолжит: «…когда не в шутку занемог…» Это наша система оповещения «свой-чужой».
Яркая этикетка, прилепленная Белинским, вот уже почти два столетия вносит путаницу. Энциклопедия подразумевает целостность, всеохватность изображения. «Энциклопедия русской жизни» зияет лакунами. Где извечные гоголевские хари? Где объявления о продажах людей и скота? Где неизбывные начальственное хамство и холуйское чинопочитание? Где реалии настоящего русского мира? Эта «энциклопедия» напоминает скорее ряд пасторальных картинок, чем зеркало отечественной жизни. Пушкин и не стремился к всеохватности своей картины. Разоблачения ужасов крепостного права он оставил последующим поколениям писателей. «Евгений Онегин» — первый русский текст о самом главном. «Евгений Онегин» — о человеческом достоинстве. В России его мало, и стоит оно дорого.
«Евгений Онегин» задумывался как озорное подражание Байрону и Стерну на языке, еще ничего не давшем мировой культуре. Семь лет рождения романа стали рождением русской литературы. Тургенев писал о Пушкине, что «ему одному пришлось исполнить две работы, в других странах разделенные целым столетием и более, а именно: установить язык и создать литературу». Но Пушкин сделал еще более важное: он совершил переворот в отечественном сознании, изменив иерархию русских ценностей.
С Пушкиным нарождающаяся в России культура догоняет культуру метрополии, вступает в общее движение человечества от ценностей клана, рода, племени к ценностям индивидуальной личности. С Пушкиным Россия наверстывала упущенное. Возрождение пробудило в средневековом человеке человеческое, идеалы античной культуры помогли европейскому сознанию освободиться от церковных догматов. Реформация перевернула представление человека о его месте в мире. Центр нравственной власти сместился: не Ватикан и не инквизиция решают, что хорошо и что плохо, а лишь Бог в твоем сердце.
В стране, где критерием истины всегда было начальство, века Ренессанса и Реформации исторический календарь уместил в Пушкине. Выбор пал на поэта. Пробудившееся сознание новой России искало себе язык выражения. Чтобы понять себя, нужно было найти слова. Кто мы? Откуда? Зачем? Почему мы окружены врагами и должны умирать за царя и отечество? Как можно жить с чувством собственного достоинства в стране холопов? Пушкин дал ответ на эти вопросы и своими текстами, и своей жизнью.
Пушкин стал нравственной мерой новой России. Именно это имел в виду запойный пьяница Аполлон Григорьев, написав слова «наше все»: «Вообще же не только в мире художественных, но и в мире общественных и нравственных наших сочувствий — Пушкин есть первый и полный представитель нашей физиономии». И дальше в свой знаменитой статье «Взгляд на русскую литературу со смерти Пушкина» он говорит: «Для нашей русской натуры он все более и более будет становиться меркою принципов. В нем заключается все наше — все, от отношений, совершенно двойственных, нашего сознания к Петру и его делу — до наших тщетных усилий насильственно создать в себе и утвердить в душе обаятельные призраки и идеалы чужой жизни, до нашей столь же тщетной теперешней борьбы с этими идеалами и столь же тщетных усилий вовсе от них оторваться и заменить их чисто отрицательными и смиренными идеалами. И все истинные, правдивые стремления современной нашей литературы находятся в духовном родстве с пушкинскими стремлениями, от них по прямой линии ведут свое начало».
Пирамиде власти, во главе которой царь вершит судьбами народов и каждого подданного, Пушкин противопоставил альтернативную пирамиду, во главе которой стоит поэт. Парадигма царь — юродивый сменилась противопоставлением царь — поэт. Всевластию традиционной русской системы, для которой человек, по выражению Петра I, «солдат отечества», а в формулировке Берии «лагерная пыль», Пушкин противопоставил другую, еще неизвестную до него в России власть — власть свободного творческого духа. Иерархии холопского сознания, в которой все зависит от чина, отныне противостоит другая иерархия, никем не узаконенная, но всеми признаваемая:
Эти строчки стали декларацией независимости поэта, провозглашением другой России, независимой от солдафонского единоначалия. Пушкин никогда бы не сказал: «Поэт в России больше, чем поэт». Всем своим творчеством и своей жизнью он сформулировал главную русскую ересь: поэт в России больше, чем царь.
Но возникшее двоевластие неминуемо приводило к конфликту: как сосуществовать двум властям, данным от Бога? Двоевластие в России всегда приводит к смуте и крови — пугачевщина, Сенатская площадь. Власть в России невзлюбила поэтов, потому что, начиная с Пушкина, они — неподвластная режиму, такая же никем не избранная, назначенная свыше власть в границах той же империи. Подданные должны безмолвствовать. Безмолвствию противостоит только свободное слово.
Один из позвонков русской истории: новый царь вызвал ссыльного поэта в Кремль во время своего венчания на царство и спросил, с кем тот был бы во время мятежа. Разговор в тени виселицы. Пушкин честно ответил: «С моими друзьями». Царь мог бы уничтожить своего врага росчерком пера. Поэта всегда можно убить, но его власть — не в бренном теле. В умении уничтожать безоружных врагов русская власть мудра и изворотлива. Николай объявил себя Первым читателем Первого поэта. С того кремлевского разговора поэта с царем берет начало двоецарствие в русском сознании.