Михаил Сельдемешев – Замурованная истина (страница 8)

Юрковский встал, машинально взял у меня кулёк, развернулся и побрёл прочь, осторожно обходя шкафы стороной. Я же, едва он удалился, вернулся к Букину.

Проведя необходимые приготовления, я уже собирался было накрыть тело простынёй, как вдруг заметил, что в кулаке трупа что-то есть. Не без труда мне удалось разжать пальцы, которые скрывали какой-то круглый плоский предмет, с лёгким стуком выпавший и покатившийся по полу.

Подобрав его, я узнал деревянное колесико из разряда тех, что используются в незатейливых детских игрушках наподобие деревянных лошадок. В тот момент я решил, что это некий талисман Букина. Вскоре его тело увезли. Ещё через некоторое время все забыли о неприятном инциденте.

Прошло около трёх месяцев. Я находился у себя в лаборатории, когда прибежал один из солдат и сообщил о некоей ужасной, по его словам, находке:

– Господин доктор! Вам надобно поглядеть! Кое-что страшенное сыскалось!

– Идём-то куда? – спросил я солдата, как только мы спешно покинули лабораторию.

– С той стороны крепости сарайчик такой ветхий знаете? – он семенил чуть впереди меня, показывая дорогу.

– У нас на территории много ветхих сарайчиков, насколько я помню.

– Этот к самой крепости приткнулся, – пояснил солдат. – Там соль хранится, которой обледенелые дорожки зимой посыпаем. Видали?

– Не видал. Но это не важно. Что именно случилось?

– Не открывали-то его давно, – продолжал подбираться к сути солдат. – А крыша совсем у сарая худая. Управляющий хозяйственной частью намедни заметил непорядок, сверху углядел, ну и заставил подлатать. Дожди-то вон какие льют – изведут всю соль подчистую…

– Не латать же мы эту чёртову крышу идём! – начинал я терять терпение.

– Не-е! – ухмыльнулся солдат, и я понял, что пойму всё, только увидев своими собственными глазами. – Замок там от сырости приржавел, так его прикладами сбили…

Протиснувшись сквозь толпящихся у сарая солдат, я оказался внутри. Увиденное повергло меня в шок. На мешках с солью покоилось тело человека. Хотя "человеком" его можно назвать лишь с большой оговоркой. В сравнении с любым человеком это был просто гигант. Помимо размеров в глаза бросалась непропорциональность всех частей его тела. Было в нём что-то от перевёрнутого кверху брюшком насекомого, и это вызывало особое, до судорог, отвращение. Но более всего производила впечатление его голова. Неестественно огромная даже для его роста и в форме перевёрнутого вверх дном горшка.

А там, где у всех людей должно быть лицо, находилось такое, чего уже не забудет любой, раз увидевший. Порождение геенны из самого страшного сна. К счастью, он был мёртв. Похоже, сломал себе позвоночник, проломив крышу и упав с приличной высоты. Именно соль, на мешки с которой он рухнул, по-видимому, замедлила разложение тела.

В руке мертвец сжимал железный гранёный штырь, усеянный крючками и покрытый ржавчиной и тёмно-бурыми пятнами. И ещё запомнилась одна, неуместная для всего этого деталь: к железному штырю, аккурат над тем местом, где его сжимала рука трупа, была привязана игрушка – маленькая деревянная лошадка. Краска, некогда покрывавшая игрушку, облупилась.

Рассматривая её, я обнаружил то, от чего у меня на какое-то время всё похолодело внутри – у лошадки не хватало одного из колёс, а оставшиеся выглядели в точности такими, какое сжал в руке Букин перед тем, как его сердце остановилось.

Ошеломлённый я вышел на улицу и взглянул наверх: высоко, точно над крышей сарая находилось окно камеры номер сто одиннадцать…

– Вот и Трофимкино время пришло. Поозорничал порядком, – тихо раздалось позади меня.

Я обернулся на голос и увидел Лоскутова – неприметного сухого старичка, служащего при тюремной кухне. Слыл он старожилом Зелёных Камней и работал здесь почти всю свою жизнь.

– Вы что же его знали? – от неожиданности выпалил я.

– Знавал, – кивнул старик, – токмо малой он тогда был. Не такой великан, как нынче вымахал, но всё одно – крепче любого дюжего мужичка.

– Это когда ж было? – я все ещё порядком не пришёл в себя.

– Годков двадцать тому, а может и все тридцать, – пояснил он. – Точнее покамест не могу упомнить.

С Лоскутовым мы присели на скамейке неподалеку. Он раскурил трубку и по моей просьбе стал вспоминать подробности знакомства с Трофимом-Болотником:

– Жара тогда стояла, мочи не было терпеть. А в городе учудили – отправили нам в обозе корзину с рыбой сырой. Так та ещё по дороге вся стухла. Воняла – хоть святых выноси. Куды девать-то её? Решили подальше на болото снести, где бы её птицы, да гнус всякий поели. Сгребли мы с поваром эту корзину и вместе с солдатиком одним пошли.

– И охота вам было в топь соваться? Не страшно было потонуть? – спросил я.

– Охоты в том не было, знамо дело. Но запах терпеть совершенно сил не осталось. Ругали мы дураков из города всю дорогу, пока шли. Икалось им, наверное… Служивый поперёд нас брёл со слегой, тропинку нащупывал. Он вроде бы дорогу знал, потому и взяли его. Когда идти мочи уже не осталось, решили окаянную рыбу бросить. Вместе с корзиной, чтоб её не отмывать потом. Тут-то Трофим и показался.

– Душа, поди, в пятки ушла? – предположил я, качая от удивления головой и представляя, каково столкнуться вживую с тем, что замерло сейчас на мешках с солью.

– Не без того, – кивнул Лоскутов и выпустил изо рта струйку дыма. – Только неразумным дитём он тогда был. Громадным, правда, и безобразным. Глазищи, что блюдца, ей Богу. Зыркает ими, аж мороз пробирает. И идёт к нам прямо по жиже болотной, ручищи тянет, мычит что-то. Солдатик наш не выдержал, схватил ружьё и перезаряжать бросился. Так Трофим у него враз отобрал, никто и пикнуть не успел. Солдат с испугу попятился – и в самую трясину. Мы ему слегу скорее, а сами на бесёнка краем глаза глядим.

– А тот что? – не утерпел я.

– Дитя малое, что с него взять. Крутит ружьё, вертит, а понять не может – на что оно употребляется. Солдатика мы из трясины с божьей помощью вытянули, и тут как бабахнет. Нашёл, видать, куда нажимать надобно было. Испужалось страшилище болотное пуще нашего. Бросил ружьё и убёг, только и видали. И знал же тропинки, бестия, не оступился в болото ни разу.

– А ещё когда-нибудь свидеться приходилось? – спросил я, когда Лоскутов закончил.

– Меня бог миловал. Арестанты же некоторые видали. Уже позже узнал я, что его Трофимом-Болотником кличут, и что злочинства он творит на болотах. Узреть его – плохой приметой было. А уж бегать в болота вообще только самые отчаянные головы надумывали.

Мы с Лоскутовым молча посидели ещё какое-то время. Докурив, он постучал трубкой по краю лавочки и снова заговорил:

– А ещё молвили – откуда Трофимка такой лихоимец взялся. Мануфактурщик один решился как-то на злодеяние – свёл со свету богатую супружницу, подстроил несчастный случай. Абы, значит, и мануфактуру к рукам прибрать, и денежки. Осталась у них дочь. Красавица выросла – каких свет не видывал. Глядел на неё мануфактурщик, тосковал по убиенной жёнушке, да и сподобился ещё на один грех.

Лоскутов вдруг смутился, извлёк мешочек с табаком и принялся заново набивать трубку своими заскорузлыми от бесконечного мытья посуды пальцами.

– Время шло, утаивать их греховную связь от публики стало тяжко – забрюхатилась девонька. Нашёл тады мануфактурщик жадного, как и он сам, мужичка. Промышлял тот мясником неподалёку. Заплатил мануфактурщик ему денег, да и сосватал родную дочку гнусному проходимцу. Но деньжата, выданные мануфактурщиком, у новоиспечённого зятя шибко быстро кончились. Жадность терзала его, как вошь. Только вот девица чиркать письмецо папаше наотрез отказывалась. Не позволяла ей ничего у него выпрашивать обида горькая.

Лоскутов зажёг спичку и неспешно раскурил трубку в несколько глубоких затяжек.

– Такой паскуды, как мясник, свет отродясь не видывал. За каждый отказ он нашу несчастную девицу жестоко калечил. Оттяпывал ей своим мясницким ножиком по кусочку от её тонких пальчиков, – заметив моё хмурое лицо, он развёл руками. – Смекнул вскоре мясник, что от молодой жены ничего не добьётся, и начиркал письмецо сам. Намекнул мануфактурщику, мол у того вот-вот народится внучок, и не мешало бы, значиться, подкинуть ещё деньжат. Совесть мануфактурщика, знамо дело, мучила. Отослал он и деньги, и подарок малышу. Не совсем опаскудился, стало быть.

Старик снова на время замолк, выпуская дым и разглядывая носки своих стоптанных сапог, словно собираясь с мыслями.

– А потом мануфактурщик, знамо дело, не стерпел и решил увидеть дочь с ейным ребёнком самолично. Только вот ждало его пренеприятное зрелище. От дочки и младенца осталась лишь кроватка перевёрнутая. А бессовестного зятька-мучителя уже мухи облепили. Валялся он на кухне с загнанным в шею ножичком по самую рукоятку. Вот такие страсти, – Лоскутов покачал головой. – Дочку мануфактурщик уже никогда не видывал. Арестовали его, вроде как. Наверное, и к лучшему.

– Неужто бедняжка прямиком в наши болота отправилась? Или Трофим подрос и сам сюда убёг? – задумчиво спросил я, когда старик умолк окончательно.

– Бедняжкой она в городе считалась, пока супружник ей пальцы кромсал. А в болотах изведала тропы тайные, да и сподобилась чинить злодеяния. Она Трофимку на бедовые дела и повернула.

– Она? – недоуменно спросил я.