Михаил Сельдемешев – Замурованная истина (страница 7)

Я заметил, что Букин снова дрожит. Казалось, что он закончил говорить и Юрковский собрался было высказать своё мнение, как заключенный, словно собравшись силами, продолжил:

– Внезапно он резко повернулся в мою сторону и увидел меня! Я тут же сполз вниз, начало трясти всего! Я даже дышать боялся! Через некоторое время меня охватила такая паника, что я бросился к двери, начал колошматить в неё и кричать. Мне в тот момент казалось, что Трофим-Болотник снова поднял свой железный прут и направился за мной. На этот раз – за мной!

Букина била крупная дрожь, и я дал ему понюхать нашатыря, чтобы привести в чувство.

– Ну, а дальше вы знаете, – буркнул он, отодвигая от своего лица мою руку с флакончиком.

В кабинете воцарилось молчание. Юрковский встал, кашлянул в кулак и снова заходил из угла в угол, заложив руки за спину. Наконец, он остановился и произнёс:

– Значит так, Букин… Даже если бы для беспокойства имелась хоть ничтожнейшая доля основания, я без промедления удовлетворил бы вашу просьбу о переводе в другую камеру. Но и я, и вы прекрасно осведомлены об условиях содержания, бытующих в Зелёных Камнях. Знать о той тщательности, с которой охраняется крепость, и бояться, что сюда проникнет кто-то посторонний, есть самое настоящее слабоумие. Да сюда целая армия просто так не прорвётся! Не говоря уже о каком-то лешем из детских небылиц.

Лицо узника сделалось растерянным. Он поочередно переводил взгляд на каждого из нас, словно ища поддержки, пытался что-то сказать, но вместо этого издавал непонятные мычащие звуки.

– Я вообще не понимаю, – вмешался дежурный офицер. – Ты же и так вот-вот перед Богом предстанешь. К чему весь этот концерт? Мы ведь не очень благодарные зрители, Букин, согласись.

– Да, мне уготована виселица! – зло огрызнулся Букин. – И я смирился окончить жизнь в петле, а не так, как те двое несчастных на болоте!

– Ну, довольно! – Юрковский сел на свое место за столом. – Я нахожу в данной ситуации две возможные причины: либо заключённый Букин решил над нами всеми поиздеваться, учинив эту комедию. Либо ему пришла в голову не слишком оригинальная идея разыграть из себя сумасшедшего и таким образом увильнуть от виселицы. Считаю, что вопрос исчерпан в любом из этих случаев. И не вижу дальнейшего смысла уделять ему ещё какое-либо внимание.

– Есть ещё третий вариант, – сказал я начальнику тюрьмы, когда охрана вывела причитающего Букина из кабинета.

– Какой же? – спросил Юрковский.

– Он мог действительно сойти с ума…

– Послушайте, доктор, – Юрковский пытался быть со мной снисходительным, – я прекрасно помню, как вы рассказывали о своём опыте работы в лечебнице для умалишённых. Там содержатся несчастные больные люди, им не на что уповать. Наших же клиентов отличает, прежде всего, расчётливый ум и холодный рассудок. Поэтому подобные типы, вероятно, пока ещё могут производить на вас впечатление своими байками. Я же за многие годы успел изучить этих прохвостов достаточно для того, чтобы распознавать всё их гнусное лицедейство без особого труда.

– В таком случае, Тимофей Кондратьевич, позвольте признать, что Букин – весьма хороший актер. Поверьте моему врачебному опыту, – я подошёл к двери.

– Скажу больше, Яков Михайлович. Большинство из сидящих здесь заткнёт за пояс любую примадонну с театральных подмостков. Все они настолько расчётливы, хладнокровны и циничны, что потеря рассудка – последнее, что может с кем-либо из них произойти. Вы уж поверьте мне.

– Если не секрет, за что Букина приговорили к смертной казни? – спросил я Юрковского перед тем, как покинуть его кабинет.

– Он методично, одного за другим, умертвил своих родственников, претендовавших на наследство. Не исключено, что не менее зверскими способами, о коих мы сегодня изволили услышать из его уст. Заметая следы, расправился даже с собственной дочерью и её мужем. Тело несчастной так и не нашли.

Та наша беседа с Юрковским сразу вызвала в моей памяти случай одного из пациентов сумасшедшего дома. Я наблюдал его несколько месяцев. Больного одолевали видения, в которых архангел сходит с небес и карает грешников священным огнём. Я посчитал беднягу безнадежным, им занялся мой коллега. Шло время, а описания, которыми больной делился с доктором, становились всё подробнее, пока в видениях не начали фигурировать адреса и фамилии "грешников". Доктор навёл справки, после чего пациентом заинтересовались в жандармерии. Оказалось, что описываемые им люди на самом деле пострадали когда-то от пожара. А вскоре свидетели опознали в нашем пациенте поджигателя. Зачем он всё рассказывал, в конце концов выдав себя правосудию? Быть может, пытался примириться с совестью, переложив свою вину на плечи вымышленного персонажа, но зашёл в игре своего воображения слишком далеко? И не то же самое ли происходит с Букиным? Не спросить ли у него имён тех несчастных с болота?

Следующий день оказался насыщен заботами, которые полностью вытеснили из моих мыслей недавний инцидент. Вспомнить о нём мне пришлось через пару дней, когда рано утром меня снова разбудил всё тот же дежурный офицер и сообщил, что необходимо засвидетельствовать смерть заключённого Букина из сто одиннадцатой.

Он лежал прямо на пороге камеры. По словам часового, тело узника буквально вывалилось в коридор, когда он отпер дверь. Лицо Букина исказила гримаса безумия. Глаза остекленели, уставившись в потолок.

– Вечером он был на удивление спокоен, – доложил дежурный. – И знаете, что он мне поведал? Что истина – гораздо страшнее Трофима-Болотника.

– А какая именно истина – успел поведать? – я осматривал тело и не особо вдумывался в услышанное.

– Букин услыхал голос, который напугал его сильнее, чем болотный уродец. Голос грозился извлечь на свет некую истину, которую Букин пытался скрыть.

– Мог быть кто-то из часовых? – спросил я, прекрасно понимая, сколько недоброжелателей настраивает против себя заключённый, ночами напролёт причитающий и дубасящий в железную дверь.

– Это исключено, – уверенно мотнул головой офицер.

– Голоса в его голове не оставляют сомнений, – вздохнул я, выпрямившись. – Выходит, что с ума он успел сойти раньше, чем взобраться на эшафот.

Дежурный офицер хмыкнул:

– Ускользнул, таки, от петли, лунатик лупоглазый.

Смерть предположительно наступила в результате остановки сердца. Солдаты перенесли тело Букина в мою лабораторию, где мне предстояло подготовить его к отправке в городской морг.

Я как раз собирался приступить, как услышал приближающийся кашель Юрковского. Я быстро плеснул в стакан воды из графина и вместе с порошком подал появившемуся на пороге начальнику тюрьмы.

Когда его отпустило, Юрковский ещё какое-то время молча сидел, отрешённо уставившись на бездыханное тело Букина.

– Грех на мне, – наконец вымолвил он с горечью.

– Полноте вам, Тимофей Кондратьевич, – попытался я его успокоить. – Уступи вы ему тогда, разреши перебраться в другую камеру – Букину и там бы что-нибудь этакое привиделось. Или прислышалось. Не вполне здоров он был рассудком. Мои предположения всё-таки подтвердились.

– Но мне прощенья нет. Пошёл на поводу инструкций – и как обернулось, – Юрковский как будто совсем меня не слушал.

– Да поймите, – продолжал я попытки убеждения, – приговор Букину вынесен не вами, а судом. И даже суд ни при чём – Букин сам себя наказал, когда нарушил закон и заповедь. Не вчера, так через неделю бы его повезли казнить. И удар мог хватить его в дороге. Ваше решение ничего не изменило, судьба Букина всё равно была предрешена.

– Но жене-то его было не всё равно, – неожиданно произнес Юрковский.

– Какой жене? – не понял я. – Он разве не всю свою родню извёл?

– Выходит, что не всю. Приезжала на днях, красивая такая женщина, статная. И печальная невыносимо. Большие грустные глаза. Но не позволил я им встретиться в последний раз. Не разрешил свидания с Букиным.

– Его жена здесь была? – удивился я. – Вот те на! Но вы права не имели разрешить, Тимофей Кондратьевич, ведь только накануне казни можно.

– Вот-вот! – Юрковский поднял вверх указательный палец. – А я не дозволил.

Он бросил виноватый взгляд в сторону трупа.

– Но откуда вам было знать, что помрёт он тут у нас?

– Она знала, чувствовала, а я… – начальник тюрьмы поднялся и подошел к лежащему на столе телу. – Эх, Букин, Букин. Такая красивая жена у тебя. Глаза какие. Что ж тебе, брат, по-человечески-то не жилось, а?

Юрковский задумался на какое-то время, затем вдруг испуганно попятился и, не успел я опомниться, как он налетел на шкафчик с лекарствами. Развернувшись, он с медвежьей неуклюжестью попытался удержать его от падения и, не рассчитав силы, выдавил рукой стекло в дверце, которое рухнуло к его ногам и разбилось вдребезги.

Тимофей Кондратьевич крепко выругался. Заметив кровь на его руке, я усадил Юрковского.

– Простите уж, дубину неповоротливую, – виновато потупил он взор. – Который день хожу сам не свой, углы сшибаю.

Обрабатывая рану, я обратил внимание на татуировку на его кисти – две перекрещенные шпаги. Порез от стекла почти испортил её. Выходит, слухи о подвигах молодого Юрковского во время его службы на флоте – не так уж и беспочвенны.

Сделав перевязку, я насыпал в бумажный кулёк травяной сбор и подал начальнику:

– Заварите это кипятком и выпейте на ночь, Тимофей Кондратьевич. И обязательно сегодня ложитесь пораньше. Не дело это – так утомляться.