Михаил Сельдемешев – Замурованная истина (страница 5)

Из имущества остались только равномерно расставленные койки, да стопка грязных рваных матрасов, сложенная у стены.

– А та кабинка не для сиделки, случаем? – Капустин указал рукой в сторону комнатки с окошком, примыкающей к лазарету.

– Почти – для часового, – уточнил я. – Но пойдёмте же дальше, мне не терпится показать вам свою гордость.

Каково же было моё разочарование, когда вместо прекрасно оснащённой лаборатории нам предстала пустая комната с единственным предметом мебели – огромным столом, который, видимо, не смогли отсюда уволочь из-за его размеров.

– Прошу прощения, – поникшим голосом произнёс я, как будто ожидал чего-то иного, – отсюда тоже всё вывезли. Здесь я занимался приготовлением лекарств.

– И наверное алхимией какой-нибудь помаленьку? – пошутил Капустин, заслужив укоризненный взгляд от жены.

Далее по коридору писатель заглянул в дверь самого главного человека в Крепости. Начальник тюрьмы пропесочивал за этой дверью нерадивых подчинённых. Нередко на орехи доставалось и мне.

– Здесь тоже лишь голые стены, – с досадой посетовал Жорж.

– А раньше заседало начальство, – прокомментировал я.

Капустин закрыл дверь и взялся за ручку другой.

– А там – бытовка дежурной охраны, – пояснил я заранее.

Передумав открывать эту дверь, писатель показал на ту, что едва виднелась вдали в отблеске фонарей:

– А там?

– Ещё один выход на улицу. К солдатским и офицерским баракам, хозяйственным постройкам. Предлагаю подняться на второй этаж.

Мы шагали по длинному мрачному коридору, с одной стороны которого тянулась глухая стена, освещаемая лишь нашими фонарями, а с другой – металлические двери камер с выбитыми на них номерами.

– Мне рассказывали…, – нарушила тишину мадам Капустина, державшая своего мужа за руку. – Конечно, это глупости, но я слыхала, будто бы не всех узников выпустили, когда тюрьма закрылась. Кое-кого забыли.

– И сейчас, когда погаснет последний фонарь, они заскребутся в своих кельях! – пробасил Капустин гробовым голосом.

– Ну я же просила, Жорж! – она стиснула ему руку. – Ты, право, как ребенок.

– Насколько я помню, – ответил я, – все камеры оставили открытыми. Кстати, сейчас проверим, – я подошел к ближайшей двери и толкнул её. Она почти беззвучно отворилась.

– Вот здесь обычный узник коротал свои бесконечные дни и ночи, – пояснил я. – Остальные четыре этажа состоят из таких же камер, как эта.

– В точности таких же? – не мог поверить услышанному писатель. – И кроме камер больше ничего?

– Ещё коридоры, но и они ничем не отличаются от этого.

– Получается, здесь больше нечего смотреть? – голос Капустина звучал разочарованно.

– Уверяю вас, если вы побывали в одной из камер, можно смело утверждать, что вы побывали и во всех остальных. Видите ли, господин писатель, тюрьма – это довольно скучное место. Люди в ней по большей части не живут, но существуют. Все их развлечения здесь, – я пригласил супругов внутрь камеры и зашел после них. – Вот – окошко с толстенными решётками – единственное, что связывает несчастного с внешним миром…

– Погодите, а свидания с близкими? А письма? – остановила моё повествование Елизавета, когда мы протиснулись внутрь камеры и поставили фонари на маленький столик.

Она присела с краю нар.

– Никаких свиданий, – разъяснил я, – корреспонденция только с ближайшими родственниками и после внимательного изучения цензором.

– Эк сурово, – прокомментировал писатель.

– Вот – подобие стола, который служит для принятия пищи и написания тех самых писем, – продолжал я.

– Писать разрешалось только письма? – переспросил Жорж.

– Всё, что душе угодно. Но бумага и чернила выдавались в ограниченных количествах. Так что романы никто не сочинял, – я улыбнулся. – Вот – скамья, она же – нары, которые служат для всего остального, то бишь – для сна.

– Время подъёма и отхода ко сну как-то ограничивалось? – продолжал допытываться Капустин.

– Это не каторга, – ответил я. – На работы никого не выгоняли. Главное – засвидетельствовать наличие узника утром и вечером.

– Санаторий. Ей богу, санаторий, – покачал головой писатель и присел за столик.

– Да, едва не запамятовал. Ещё есть окошко в двери, – я вышел, прикрыл за собой дверь, открыл железное оконце и, подражая дежурному, прокричал:

– Заключённый Капустин, обед!

– Надеюсь, милейший, осетрина нынче свежая? – откликнулся писатель.

Я вернулся в камеру.

– И так жить годами! – поразился Жорж. – Да здесь поневоле сойдёшь с ума…

Елизавета красноречиво кашлянула, дотянушись и тронув мужа за локоть.

– Извините, – тот слегка сконфузился.

– Всё в порядке. Раз в неделю полагалась прогулка, – добавил я. – При отсутствии замечаний, конечно.

– Неужели больше совсем ничего? – с грустью вопросила женщина.

– Разве что книги, – произнес я.

– Книги? – оживился Капустин.

– Люди у нас сидели в основном образованные. Позволялось читать разрешённые цензурой книги. Здесь даже небольшая библиотека имелась.

Писатель принялся что-то строчить в своём блокноте. Я тоже присел на нары. Мадам Капустина озиралась со скучающим видом.

– Сто одиннадцать, – произнесла она через некоторое время.

– Простите? – не понял я.

– Камера номер сто одиннадцать, – она показала на открытую дверь, на которой был выбит этот номер.

Три единицы. Камера эта была связана с событием, которое навсегда отпечаталось в моей памяти. Хотя это и случилось очень давно.

– Вы, насколько мне помнится, жаждали услышать одну из моих историй? – спросил я.

– Надеюсь, не одну, – Жорж расплылся в улыбке, подчеркнул что-то в блокноте и замер с карандашом наготове.

Позже он назовёт этот мой рассказ так:

Свидетель

Сей случай произошёл на первом году моей службы в Зелёных Камнях. Возможно, именно поэтому он и произвёл на меня столь сильное впечатление. По первости, конечно, меня поражали условия, в которых пришлось работать в новой тюрьме. Меньше всего это походило на "места не столь отдалённые". Особенно в сравнении с моими предыдущими заведениями подобного рода. А манеры и выдержка даже рядовых солдат приводили меня в самое настоящее замешательство. Обвыкся я, правда, к новым порядкам быстро.

Однажды, около двух часов ночи меня разбудил дежурный офицер. Он путано сообщил, что один из заключённых странно себя ведёт: он вот уже почти два часа молотит в дверь и требует начальника тюрьмы, время от времени впадая в истерику и рыдая.

Дежурный офицер умолял меня что-либо предпринять. Разбудить начальника тюрьмы в столь поздний час он не решился.

– Я, было, подумал, в карцер каналью, – оправдывался он, пока мы поднимались по лестнице, – да так скумекал, что с Букиным что-то не то. Всё время тихий, смирный, а тут – на тебе.

Мы подошли к камере, возле которой переминался часовой. Из-за двери раздавались громкие металлические удары, ругательства и не менее громкие всхлипы, перемежающиеся неразборчивыми причитаниями.

– Кружкой по двери прикладывает, зараза, – прокомментировал солдат и тут же прикрикнул в сторону камеры: – Вот ты сейчас шомпола-то у меня отведаешь!

– Отставить! – дежурный офицер распахнул оконце в двери камеры и грозно рявкнул:

– Отойти от двери, Букин!

Только тут я обратил внимание на номер камеры: сто одиннадцатый, три единицы. В этой камере обычно сидели те, кого осудили на смертную казнь.

Дежурный замер в ожидании. Я сделал шаг к двери и, напрягая взгляд, вгляделся через оконце в полумрак камеры.