Михаил Сельдемешев – Замурованная истина (страница 3)

Вскоре мы снова "любовались" болотным унынием снаружи. Писатель развивал свою мысль, поставив ногу в лакированном ботинке на покосившийся столбик, вкопанный с края дороги:

– Страшная реальность – вот, что привлекает и пугает одновременно.

– В какой-то мере согласен с вами, – кивнул я.

– Ну, а касаемо Зелёных Камней, – продолжал он, – о них бродит столько всяческих слухов и небылиц, что я решил удовлетворить неподдельный интерес публики. Но не придумывая фальшивые байки, а описав несколько фактических моментов из жизни тюрьмы, лично побывав в её стенах, окунувшись в её атмосферу и поговорив с вами, живым очевидцем.

Из-за экипажа, пошатываясь, вышла Елизавета, стеснительно обтирая рот платком.

– Лизон, тебе лучше? Можем ехать? – участливо поинтересовался её муж.

– Немного погодя, Жорж, – упавшим голосом отозвалась женщина, – мне надобно подышать свежим воздухом.

Капустин тут же шумно втянул воздух носом и с выражением продекламировал:

– Сей свежести мне не сыскать и в кущах райских!

Извозчик на козлах неодобрительно покосился в его сторону и тяжело вздохнул.

– Вот скажите мне, Яков Михайлович, есть ли во всех этих историях про вашу загадочную крепость, что гуляют по Петербургу, хоть малая толика правды?

Блеск вдохновения в глазах писателя горел настолько сильно, что я решил немного подлить масла в огонь:

– Честно говоря, я толком почти не слышал ни одной из этих историй. Но могу вас заверить, что происшествия, очевидцем которых стал ваш покорный слуга, заставляют поблекнуть любые сказки, которыми тешит себя скучающая публика.

– О-о-о, – мадам Капустина прикрыла рот ладонью в перчатке.

– Всенепременно надеемся услышать хотя бы некоторые из них, доктор, – писатель сделал умоляющее лицо. – Но сначала всё-таки расскажите немного об особенностях сего мрачного места.

– Ну что ж, – я прокашлялся. – Тюрьма Зелёные Камни действительно имела особый статус. Состояла она целиком из камер-одиночек, что обусловливалось, как вы изволили заметить, уникальной её клиентурой. Узники Зелёных Камней не были простыми уголовниками. Здесь сидели настоящие гении своего дела, особо опасные для общества личности, знатные и известные люди, а также много иностранцев.

– Иностранцев? – изумился он. – А этих-то каким ветром в нашу глушь?

– Ну как же, – попытался объяснить я. – Шпионы там всякие, военные преступники, послы, замешанные в тёмных делишках.

– Понятно. Не в "Англетере" же их держать, в самом-то деле.

– Каждый из узников находился на особом попечении, – продолжал я. – Персонал тюрьмы соответствовал уровню подопечных. Высочайшие требования предъявлялись даже к рядовым охранникам. Брали только опытных солдат, не имеющих ни одного нарушения за время предыдущей службы. Мало того, каждый кандидат подвергался дополнительным испытаниям, пройти которые было очень непросто.

– Каким например? – заинтересовалась Елизавета.

– Всяческим. Помимо собственно отменного здоровья, физической выносливости и навыков меткой стрельбы: внимательность, память, сообразительность, реакция. Кроме того, солдат должным образом подготавливали с учётом специфики, а также регулярно проверяли на пригодность. Можете теперь представить, как отбирался на службу офицерский состав.

– Да уж! – понимающе закивал писатель. – А вас, Яков Михайлович, тоже проверяли по-особенному перед тем, как допустили к работе?

– Мало того, после успешного прохождения этой проверки меня направили на своеобразную практику в несколько обычных тюрем поочерёдно. Ох, и насмотрелся же я там! Был, признаюсь, повод задуматься о своей дальнейшей карьере.

– И всё же решились, – констатировала Елизавета.

– Как видите, – развел я руками. – Помимо специально обученного персонала и усиленной охраны Зелёные Камни разительно отличались от остальных тюрем условиями содержания. Не то, чтобы узникам сиделось вольготно, но отношение к ним было безупречным, чего я, опять же, не могу сказать о других местах заключения, в коих мне довелось до этого послужить.

– И всё-таки в конце концов Зелёные Камни прекратили существование, – заключила жена Капустина.

– Да, – вздохнул я. – Тюрьму закрыли, узников распределили по действующим на тот момент заведениям. Но это должно было случиться. На самом деле, хорошо, что всё повернулось именно таким образом.

– Что вы хотите этим сказать, Яков Михайлович?

– Видите ли, господин Капустин, Зелёные Камни существуют уже много десятилетий и, насколько мне известно, эту крепость всегда использовали исключительно для наказания провинившихся. За все эти годы здесь накопилось столько зла, что оно стало ощущаться почти физически.

– Не то слово, – тихо произнесла Елизавета со страданием на лице.

– Интересная мысль, – пробормотал её муж и снова открыл блокнот.

– И это мы ещё не доехали. Вы сами почувствуете, как угнетают стены, когда находишься внутри. От долгого нахождения там развивается, выражаясь медицинскими терминами, депрессивное состояние. Я ощущал это на себе, наблюдал те же проблемы у своих коллег и заключённых.

– Надеюсь, краткий визит в эту мрачную обитель не повредит нашему рассудку, – писатель подмигнул мне.

– К слову, поставили вас в известность или нет, но дело в том, что после увольнения со службы я на три года перевёлся в психиатрическую лечебницу, – я сделал многозначительную паузу. – В качестве пациента.

Супруги переглянулись.

– Продолжаете шутить? – недоверчиво поинтересовалась Елизавета.

В ответ я лишь отрицательно помотал головой. Помолчав, мы забрались в экипаж и продолжили путь. Сколько ещё проедем, прежде чем они попросят повернуть назад? Обидно будет протрястись в этом зловонии впустую. Я уже успел от него отвыкнуть.

Судя по изумлению в глазах моих попутчиков, я догадался, что сей факт моей биографии не был освещён инстанциями, порекомендовавшими семье Капустиных мою скромную персону в качестве экскурсовода. Что ж, придется сделать это самому:

– Более всего в лечебнице угнетает белый цвет: стены, потолки, халаты, наволочки, смирительные рубашки, лица соседей по палате. Да, угрюмые, бледные, не знающие солнца лица. И когда вокруг только белое, день за днём, так хочется туда, где буйствуют остальные краски. Из-за толстых и вечно холодных стен кажется, будто мир снаружи ярок до необычайности.

– Поэтому многие от безысходности создают это буйство в собственной голове. А ведь я мечтал когда-нибудь написать и о заведеньице подобного рода! – воскликнул Капустин, видимо надеясь на мои услуги консультанта и по этой части.

– Ничего интересного для читателя, поверьте, – заверил я. – С виду всё размерено, тягостно и скучно. Страшно там, внутри, но понять этого, не ощутив на себе, невозможно. Собственный недуг усугубляется безумием окружающих. От умалишённого можно ожидать всего, в любой момент. И чем больше рассудка осталось в человеке, тем труднее ему его сохранить в подобных условиях…

– Вам, как я полагаю, удалось? – прервала нить моих рассуждений Елизавета.

– Будем надеяться, – я вымученно улыбнулся.

– Это в наших с вами интересах, Лизон, – снова подмигнул писатель. – А многих получается излечить от умственной болезни, по вашему личному опыту?

– Вы имеете в виду мой опыт в качестве пациента? – уточнил я.

Капустин и его супруга одновременно кивнули.

– Только очутившись по ту сторону решёток, я осознал, насколько бессмысленна наша современная медицина с точки зрения душевных расстройств. Человек освобождается от безумия исключительно по воле божьей – таково моё мнение. А все эти глупейшие издевательские процедуры и снадобья лишь мешают, а порой и губят всё дело.

– Я почему-то именно так и полагала, – высказала свои мысли вслух Елизавета.

– Думаете, почему я смею с такой уверенностью делать выводы? В начале своей медицинской карьеры я имел опыт работы в одной из психиатрических лечебниц. Ещё во время учебы я интересовался психиатрией, готовился посвятить себя именно этому разделу медицины. Возиться с человеческими органами мне казалось неинтересным и бесперспективным занятием.

– И долго вы там работали? – поинтересовалась женщина.

– Не очень. Ознакомившись с методами, применяемыми к пациентам, а также попытавшись привнести что-то своё, я в результате разочаровался. Хотя, честнее, конечно, это назвать полнейшим непониманием предмета.

– Но, тем не менее, этот предмет вам удалось познать с обеих, так сказать, сторон, – подытожил Капустин.

– Как вам, наверное, тяжко пришлось, – посочувствовала мне его супруга.

– На самом деле мучился я, как вы изволили заметить, недолго. Ибо три года, проведённых в палате душевнобольных, я существовал лишь физиологически, моё сознание полностью отключилось от внешнего мира. Я продолжал находиться в Зелёных Камнях. Но, тем не менее, мне удалось выкарабкаться. Мой мозг всё-таки смог переварить терзающую его память.

– А вы не боитесь, что…, – Капустин замялся.

– Что по возвращении туда у меня могут снова начаться проблемы? – договорил я за него. – Не думаю. Я пережил это раз и навсегда, да и визит наш будет столь мимолётен, что для каких-либо беспокойств нет ни малейшего повода.

Некоторое время мы ехали молча. Слышно было лишь поскрипывание колёс, да топот и похрапывание лошадей…

Очнувшись от полусонного состояния, в которое погрузила меня наша размеренная езда, я протёр глаза и встряхнулся, прогоняя остатки сна. Капустин смотрел в окно. Его жена дремала, снова положив голову мужу на плечо: шляпка её немного сползла, рот был чуть приоткрыт.