Михаил Седов – Смертельная территория (страница 5)

Нина откинулась на спинку стула. Стул жалобно скрипнул. Она потёрла виски пальцами, испачканными чернилами и чем-то бурым.

— Понимаю, — сказала она тихо. — Понимаю, что вы либо гений, либо сумасшедший. И то, и другое в нашем положении одинаково опасно.

Она помолчала, прислушиваясь к гулу, который здесь, в подвале, казался глуше, но ближе — словно шёл из-под земли. Потом решительно подвинула к себе тетрадь и раскрыла её примерно на середине.

— Это мой дневник наблюдений, — произнесла она, не глядя на Вадима. — Я веду его с первого дня. Русанов запретил вскрытия и любые записи, не касающиеся учёта. Но я... я не могла иначе. Я врач. Я должна понимать, с чем мы имеем дело.

Вадим придвинулся ближе, затаив дыхание. Страницы тетради были исписаны убористым, но чётким почерком. Таблицы. Даты. Время смерти. Описание внешних признаков. И отдельная графа, озаглавленная «Особые отметки». Нина перелистывала страницы, и Вадим успевал выхватывать обрывки фраз: «...ожог роговицы, направленный в сторону завода...», «...капиллярная сеть проступила через два часа после смерти...», «...у всех жертв, найденных у границы, изменён электролитный состав крови...».

— Вот, — Нина остановилась на странице, где вклеен был вырванный из миллиметровки график. — Я сопоставила время смерти семнадцати человек, найденных у восточной границы. Смотрите.

Она провела пальцем по оси абсцисс, где были отмечены часы и минуты. По оси ординат — количество смертей. Вадим увидел то, что ожидал: смертность распределялась неравномерно, образуя явные пики. Три основных пика за последние трое суток. Первый — в ночь изоляции, около двух часов пополуночи. Второй — следующим вечером, между восемью и девятью. Третий — минувшей ночью, около полуночи.

— Теперь смотрите сюда, — Вадим достал из кармана второй листок, на котором он, мучительно напрягая память и пользуясь ритмом собственного пульса, набросал кривую изменения тональности гула. — Это мои наблюдения. Частота и амплитуда. Я не мог измерить точно, приборов нет, но субъективное восприятие... Пики громкости и изменения тона — здесь, здесь и здесь.

Он положил свой листок рядом с графиком Нины. В желтоватом свете керосиновой лампы две кривые, начертанные разными людьми в разных концах города, совпали с пугающей точностью. Пики смертности точно соответствовали пикам гула. Нина долго смотрела на это совмещение, потом подняла глаза на Вадима. В её взгляде больше не было страха. Была холодная, яростная решимость.

— Вы хотите сказать, что гул убивает?

— Гул — это не причина, — медленно произнёс Вадим, подбирая слова. — Гул — это симптом. Как кашель при пневмонии. Сама аномалия — это поле. Электромагнитное, возможно, с неизвестной компонентой. Оно пульсирует. И в моменты максимальной амплитуды оно воздействует на нервную систему. Вызывая остановку сердца. Или что-то ещё.

— Что «ещё»? — резко спросила Нина.

Вадим снял очки, протёр их полой ватника и снова надел. Потом медленно закатал левый рукав и показал тыльную сторону ладони. В свете лампы красный узор проступил особенно чётко — ветвящийся, симметричный, пульсирующий в такт сердцу.

Нина охнула и схватила его за руку, поднеся ближе к свету. Её пальцы были холодными, с обломанными ногтями, но прикосновение — цепким, профессиональным.

— Когда это появилось?

— Вчера вечером. После того, как я осмотрел тело у леса. Сначала едва заметно. К утру стало ярче.

— Боль? Зуд? Потеря чувствительности?

— Ничего. Просто рисунок.

Нина отпустила его руку и откинулась на стуле. Лицо её посерело.

— У всех жертв, найденных у границы, такой рисунок проступал посмертно, — сказала она глухо. — Через час-два после смерти. Но у живых... у живых я такого не видела. Вы первый.

Вадим аккуратно одёрнул рукав. В груди у него похолодело, но он заставил себя думать как инженер. Не как человек, на коже которого проступает схема неведомого устройства, а как специалист, анализирующий неисправность.

— Значит, я ближе к разгадке, чем остальные, — произнёс он ровно. — Или аномалия выбрала меня. Неважно. Важно то, что у нас теперь есть данные. Ваши наблюдения и мои. Мы можем начать искать источник.

Нина долго молчала. Керосиновая лампа чадила, отбрасывая на стены пляшущие тени. Где-то в глубине подвала капала вода. Гул продолжал свою бесконечную пульсацию. Наконец она заговорила, и голос её звучал устало, но твёрдо.

— Есть кое-что ещё. То, чего нет в тетради. Я не записывала, боялась, что найдут.

Она встала, подошла к дальнему стеллажу, отодвинула кусок брезента, прикрывавший какое-то тело, и извлекла из-под него небольшой свёрток — промасленную тряпицу. Вернувшись к столу, развернула. Внутри лежали стеклянные пробирки, заткнутые ватными тампонами. В пробирках темнела кровь.

— Образцы, — пояснила Нина. — От трёх жертв. Взяла до того, как военные запретили вскрытия. Я заметила, что кровь у них... странная. Она быстрее свёртывается. И проводит ток лучше, чем обычная. Я проверяла примитивным способом — батарейка, лампочка, провода. У обычной крови сопротивление высокое. У этой — низкое. Очень низкое.

Вадим взял одну из пробирок, поднёс к свету. Кровь казалась обычной — тёмно-красной, густой. Но что-то в ней было не так. Он повертел пробирку в пальцах, и ему показалось, что жидкость внутри слегка фосфоресцирует, отливая синеватым — тем самым синеватым светом, что сочился из окон корпуса «Г».

— Электролит, — прошептал он. — Кровь становится электролитом. Проводящей средой. А человеческое тело — антенной. Или частью цепи.

Нина смотрела на него, и в её глазах читалось понимание, смешанное с ужасом.

— Вы думаете, аномалия... подключает людей к себе?

— Я думаю, — медленно произнёс Вадим, возвращая пробирку, — что кто-то или что-то создало замкнутый контур. Поле, которое резонирует с нервной системой. И чем дольше мы находимся внутри, тем сильнее становимся частью этого контура. Как катушка индуктивности, вносимая в электромагнитное поле.

Он замолчал, глядя на свою руку, скрытую рукавом. Схема на коже теперь казалась ему не просто рисунком, а приговором. Но одновременно — и ключом. Если он поймёт, как именно аномалия взаимодействует с живой тканью, он сможет найти способ разорвать связь. Разомкнуть контур.

Нина аккуратно завернула пробирки обратно в тряпицу и спрятала свёрток под брезент. Потом вернулась к столу, закрыла тетрадь и придвинула её к Вадиму.

— Забирайте, — сказала она тихо. — Здесь всё, что я знаю. Мне эта тетрадь дорога, но вам она нужнее. Только... — она замялась, — ...только обещайте, что если найдёте способ остановить это, вы остановите. Не ради себя. Ради моего сына. Ради всех, кто ещё жив.

Вадим взял тетрадь. Клеёнчатая обложка была холодной и чуть влажной на ощупь. Он сунул её за пазуху, под ватник, и почувствовал, как тяжёлый груз ответственности ложится на плечи.

— Обещаю, — сказал он. И это слово, произнесённое в подвале, пропахшем смертью и формалином, прозвучало как клятва.

Он повернулся, чтобы уйти, но Нина остановила его, коснувшись рукава.

— Бережной. Будьте осторожны. Русанов уже принюхивается. А есть ещё Шеф. Он хуже. Он чует тех, кто что-то знает, как крыса чует зерно. Если он поймёт, что вы ведёте расследование...

— Я буду осторожен, — Вадим поправил очки. — Я инженер. Я умею просчитывать риски.

Он вышел из подвала в серые сумерки умирающего дня. Дождь перестал, но воздух был пропитан влагой и всё тем же вездесущим запахом горелого текстолита. Вадим постоял минуту, привыкая к относительной тишине улицы после гулкой тишины морга. Потом зашагал к общежитию, прижимая к груди тетрадь Нины Савельевой — первый том энциклопедии смерти, которую он поклялся прочитать до конца и найти в ней ответ.

Над заводом снова разгоралось багровое зарево. Гул на мгновение изменил тональность, став выше, пронзительнее, и Вадим почувствовал, как красный узор на его руке отозвался слабой пульсацией. Словно схема оживала, настраиваясь на частоту. Он ускорил шаг, думая о том, что времени остаётся всё меньше. Контур замыкался. И он, Вадим Бережной, инженер-наладчик двадцати девяти лет, был теперь не просто наблюдателем — он стал переменным резистором в цепи, сопротивление которой с каждым часом падало, приближая момент короткого замыкания. А что будет, когда оно произойдёт, не знал никто. Даже он.

Частоты смерти

Тетрадь Нины Савельевой пахла карболкой и сырой бумагой. Вадим сидел за столом в своей комнате, придвинув керосиновую лампу так близко, что стекло запотевало от дыхания, и листал страницы, исписанные убористым, нервным почерком. За окнами, затянутыми мутной полиэтиленовой плёнкой вместо лопнувшего стекла, угасал четвёртый день изоляции. Гул продолжался. Теперь он стал для Вадима камертоном — по его тональности он научился определять время суток точнее, чем по остановившимся часам. Сейчас, в предвечерний час, гул понижался, уходил в инфразвуковой диапазон, от которого начинали ныть корни зубов и вибрировала вода в кружке, стоявшей на краю стола.

Он перечитывал записи Нины в третий раз, и с каждым прочтением картина становилась яснее и страшнее. Семнадцать тел. У всех — микроожог роговицы, направленный в сторону завода. У всех — изменение электропроводности крови, зафиксированное примитивным тестером из батарейки и лампочки. У всех — посмертное проступление капиллярной сети на коже, образующей рисунок, похожий на принципиальную электрическую схему. И у всех — остановка сердца, наступившая в момент пика гула.