Михаил Седов – Смертельная территория (страница 4)

Он поднял голову и посмотрел на багровое небо над заводом. Там, в корпусе «Г», скрывалась тайна. И малиновые петлицы Русанова были не просто властью — они были охраной этой тайны. Сознательной или нет — другой вопрос. Но теперь у Вадима появилась цель. И первая зацепка, нарисованная красными капиллярами на коже мёртвого человека, лежала в его кармане, сложенная вчетверо, вместе с огрызком карандаша и надеждой, что безумие можно измерить, а значит — понять. А значит — исправить.

У подъезда его встретила Клавдия Макаровна. Она стояла, кутаясь в пуховый платок, и смотрела на зарево.

— Живой, — констатировала она без удивления. — Иди, я тебе баланды оставила. И не смотри так на небо. Оно тебе не ответит. Оно теперь только спрашивает.

Вадим прошёл в свою комнату, зажёг свечу, развернул квитанцию с рисунком. Красные линии на серой бумаге казались живыми в колеблющемся свете. Он взял с полки потрёпанный справочник по электронике, открыл раздел «Усилители с обратной связью» и начал сравнивать. Сходство было пугающим. Гул за окном сменил тональность — стал выше, пронзительнее, почти человеческим стоном. Вадим закрыл справочник и долго сидел, глядя на рисунок, пока свеча не догорела до половины. Потом лёг, не раздеваясь, и уснул под аккомпанемент гула, в котором ему уже слышались не стоны, а ритмичные щелчки — словно кто-то на том конце провода отбивал морзянку. «Контур. Контур. Контур».

Сон был тревожным, рваным, полным образов печатных плат, прорастающих сквозь человеческую плоть, и малиновых петлиц, превращающихся в кровавые разводы на асфальте. А когда он проснулся на следующее утро, первое, что увидел, — красный узор на тыльной стороне собственной ладони. Совсем слабый, едва заметный, но уже проступающий сквозь кожу, словно схема, проявленная в проявителе. Вадим сжал кулак, и линии на мгновение стали ярче, пульсируя в такт сердцу. Он понял: время не ждёт. Схема замыкается. И он в ней — уже не наблюдатель, а элемент.

Морг в овощехранилище

Третий день изоляции начался с того, что Вадим Бережной, проснувшись в своей комнате на улице Строителей, обнаружил: красный узор на тыльной стороне ладони стал ярче. За ночь тонкие линии, напоминавшие дорожки печатной платы, расползлись от запястья к основанию большого пальца, ветвясь и закручиваясь в микроскопические спирали. Он долго рассматривал их при свете огарка свечи, поворачивая руку так и эдак. Кожа не болела, не зудела, не шелушилась. Просто на ней проступал рисунок, словно кто-то невидимый наносил его изнутри, слой за слоем, медленно проявляя скрытую схему. Вадим сжал кулак, и линии на мгновение потемнели, налившись кровью. Разжал — побледнели, но не исчезли. Он потёр руку рукавом ватника. Бесполезно. Схема была частью его теперь.

В коридоре общежития пахло варёной капустой и сыростью. Клавдия Макаровна, восседавшая на своём посту с неизменным вязанием, окинула его цепким взглядом и поджала губы.

— Осунулся, — констатировала она. — Ешь давай. Пока дают.

Она протянула ему миску с мутным супом, в котором плавали разварившиеся крупинки пшена и бледные волокна капусты. Хлеба не было. Вадим съел суп, стоя у подоконника, глядя на серую морось за окном. Гул продолжался. Теперь он стал привычным фоном, как шум моря для жителя побережья, но Вадим научился различать в нём модуляции. Сегодня утром гул был ровным, низким, почти убаюкивающим — но в этой ровности таилось напряжение, как в натянутой до предела струне.

Он думал о теле у кромки леса. О капиллярном узоре, зарисованном на обрывке квитанции. О собственной руке, на которой этот узор теперь проступал. И о том, что все его знания — электротехника, теория цепей, физика колебаний — могут оказаться бесполезными, если он не поймёт, что именно аномалия делает с живой плотью. Нужен был врач. Нужны были данные. Нужна была Нина Савельева.

Он знал о ней немного. Видел пару раз до катастрофы — высокая, темноволосая, с усталым, но всё ещё красивым лицом, она проходила по улице Ленина в белом халате поверх пальто, торопясь в больницу. Говорили, что она вдова, что тянет сына одна, что после того, как главврач сошёл с ума и шагнул в аномалию, именно она взяла на себя весь ужас городской медицины. Теперь, по слухам, Нина обосновалась в подвале бывшего овощехранилища за гастрономом — там, где военные устроили морг.

Морг. Само это слово, произнесённое мысленно, отдавало холодом и формалином. Вадим натянул ватник, сунул в карман заветную квитанцию с рисунком, огрызок карандаша и пачку «Примы» — единственную валюту, которую он мог предложить, — и вышел на улицу.

Дождь моросил, не переставая. Мелкий, противный, он оседал на лице маслянистой плёнкой и заставлял очки покрываться водяной пылью. Вадим шёл, глядя под ноги, на мокрый асфальт, в котором отражалось серое небо. У перекрёстка с улицей Кирова его остановил патруль — двое в шинелях с малиновыми петлицами, с автоматами наперевес. Один, постарше, с обветренным лицом и жёлтыми от табака усами, потребовал пропуск. Вадим показал справку, выданную Клавдией Макаровной от имени комендатуры — листок с печатью, удостоверяющий, что предъявитель сего следует в распоряжение врача Савельевой для «санитарной обработки». Справка была липовой, состряпанной старухой за полбуханки хлеба, но патрульный лишь хмыкнул и махнул рукой.

Бывшее овощехранилище приземисто горбилось за гастрономом — длинное одноэтажное строение из силикатного кирпича с маленькими подслеповатыми окнами под самым потолком, забранными ржавыми решётками. У входа, под козырьком из шифера, курили двое санитаров в заляпанных бурым халатах. На Вадима они взглянули равнодушно, как на пустое место. Он толкнул тяжёлую железную дверь и шагнул внутрь.

Запах ударил в лицо — сложный, многослойный, почти осязаемый. Формалин. Карболка. Гниющая плоть, которую не успевают хоронить. И что-то ещё — тот самый вездесущий запах горелого текстолита и разложившегося электролита, который преследовал его повсюду с первой ночи. Здесь он был гуще, плотнее, словно пропитал собой бетонные стены и земляной пол. Вадим задышал ртом, стараясь подавить рвотный позыв.

Помещение освещалось единственной лампочкой без абажура, свисавшей на скрученном проводе с низкого потолка. Свет был желтушным, больным, и в нём всё приобретало оттенки разложения. Вдоль стен тянулись грубо сколоченные деревянные стеллажи, на которых лежали тела, накрытые кусками брезента, старыми одеялами, а где и просто мешковиной. Из-под одной мешковины торчала босая ступня с почерневшими ногтями и сетью красных капилляров, проступивших сквозь восковую кожу. Вадим отвёл взгляд.

В глубине подвала, за фанерной перегородкой, слышался звук — мерное капанье воды и скрип пера по бумаге. Он пошёл на звук, стараясь ступать как можно тише, хотя тишина здесь была относительной: гул проникал и сюда, смешиваясь с капаньем и скрипом в единую тревожную симфонию.

Нина Савельева сидела за колченогим столом, сколоченным из досок от овощных ящиков. Перед ней горела керосиновая лампа, отбрасывая на стены пляшущие тени. Она что-то писала в толстой общей тетради с клеёнчатой обложкой, низко склонившись над страницей. Тёмные волосы, собранные в тугой пучок, выбивались седыми прядями. Когда Вадим кашлянул, она вздрогнула и резко обернулась. В свете лампы её лицо — осунувшееся, с заострившимися скулами и тёмными кругами под глазами — показалось ему лицом человека, который давно перестал удивляться ужасу.

— Вы кто? — голос её был глухим, с хрипотцой. — Сюда нельзя гражданским. Убирайтесь.

— Бережной. Вадим Сергеевич. Инженер с завода. — Он сделал шаг вперёд, остановился, не дойдя до стола. — Мне нужна информация. О погибших.

Нина усмехнулась — невесело, одними уголками губ.

— Информация. Вам что, жить надоело? Русанов приказал расстреливать за сбор сведений без санкции. Вы шпион или самоубийца?

— Я инженер, — повторил Вадим. — Я вижу закономерности. В гуле, в показаниях приборов, в том, как умирают люди. Мне нужны данные о телах. Характер повреждений. Время смерти. Любые аномалии.

Он вытащил из кармана квитанцию с рисунком и развернул её на столе, рядом с тетрадью. Нина бросила взгляд на корявые линии, набросанные карандашом, и лицо её изменилось. Ушла насмешка, ушла усталая отстранённость. Появилось что-то другое — цепкое, профессиональное.

— Это... что это?

— Узор на коже погибшего. У кромки леса. Капилляры проступили на поверхность. Видите? — Вадим ткнул пальцем в рисунок. — Ветвление. Узлы. Концентрические окружности. Это не хаос. Это схема. Похожа на усилитель с обратной связью.

Нина молчала, глядя на рисунок. Потом медленно подняла глаза на Вадима. В их глубине, в желтоватом свете лампы, он увидел страх — не тот животный страх, что гонит человека прочь, а холодный, осознанный страх профессионала, столкнувшегося с непознаваемым.

— Откуда вы знаете про обратную связь?

— Я инженер-наладчик, — повторил Вадим в третий раз. — Я работал с прецизионным оборудованием. Усилители, цепи обратной связи, резонансные контуры — это моя стихия. И я вижу, что гул пульсирует с определённой частотой. И что люди умирают на границе именно тогда, когда амплитуда гула достигает пика. Мне нужны данные, чтобы подтвердить или опровергнуть это. Понимаете?