Михаил Седов – Смертельная территория (страница 6)

Вадим откинулся на спинку стула, снял очки и потёр переносицу. Красный узор на тыльной стороне его левой руки запульсировал в такт сердцу — или это только казалось? Он заставил себя не смотреть на руку. Страх — непозволительная роскошь, когда работаешь со схемой. Страх замыкает контакты в голове, вызывает короткое замыкание логики. А логика сейчас нужна была как никогда.

На следующее утро он снова пришёл в овощехранилище. На этот раз Нина ждала его — стояла у входа, кутаясь в серый пуховый платок, и курила папиросу «Беломорканал», стряхивая пепел в ржавую консервную банку. Лицо её осунулось ещё сильнее, тени под глазами стали почти чёрными. Но взгляд был ясным, цепким — взгляд человека, принявшего решение.

— Принёс? — спросила она вместо приветствия.

Вадим похлопал по оттопыренному карману ватника, где лежала тетрадь.

— Принёс. И кое-что ещё. Нужно место, где можно разложить бумаги и говорить, не оглядываясь на патрули.

Нина кивнула и повела его не в подвал, а в соседнее здание — бывшую котельную, пристроенную к овощехранилищу. Внутри пахло ржавчиной, угольной пылью и запустением. Огромный чугунный котёл, покрытый бурыми потёками, давно остыл. Узкие окна под потолком были забиты фанерой, сквозь щели пробивался серый дневной свет. Нина зажгла керосиновую лампу, поставила её на перевёрнутый ящик и жестом пригласила садиться.

Вадим расстелил на цементном полу кусок чистого брезента, найденный здесь же, и начал выкладывать свои материалы. Тетрадь Нины. Собственные записи на обрывках квитанций и газетных полях. График пульсаций гула, начерченный от руки на миллиметровке, которую он выпросил у школьной учительницы физики Марьи Васильевны в обмен на обещание починить ей электрофорную машину. И наконец — рисунок капиллярного узора с тела у леса, тщательно перерисованный тушью на белый лист, добытый из заводского архива.

— Вот, смотрите, — Вадим ткнул пальцем в график. — Я разбил сутки на часовые интервалы и отмечал субъективную громкость и тональность гула. Получилась кривая с тремя выраженными пиками. Первый — около двух ночи. Второй — в восемь вечера. Третий — около полуночи. Теперь наложим на это время смерти ваших семнадцати пациентов.

Он взял тетрадь Нины и начал зачитывать вслух, сверяясь со своими записями.

— Ночь изоляции. Тело номер один обнаружено у восточной границы. Время смерти — между часом и двумя ночи. Тело номер два — там же, время смерти между двумя и тремя. Первая ночь после изоляции. Тело номер четыре — между полуночью и часом. Тело номер пять — между часом и двумя. И так далее. Все смерти, Нина Петровна, все до единой, приходятся либо на пик гула, либо на интервал за полчаса до или после. Корреляция почти абсолютная.

Нина взяла график, поднесла к свету лампы. Её губы беззвучно шевелились, пересчитывая точки на оси времени.

— Допустим, — произнесла она медленно. — Допустим, гул и смерть связаны. Но как? Что именно убивает? Звук? Инфразвук?

— Не звук. — Вадим покачал головой. — Звук — это механические колебания воздуха. Гул, который мы слышим, — это только слышимая часть спектра. Я уверен, что основная энергия лежит в электромагнитном диапазоне. Вспомните: остановившиеся часы, зашкалившие приборы, помехи в радиосети. Всё это признаки мощного электромагнитного поля. А человеческое тело, Нина Петровна, это тоже электрическая система. Нервные импульсы, сердечный ритм, мозговые волны — всё это электричество. Слабые токи, но они есть. И если внешнее поле достаточно мощное и, главное, модулированное определённым образом...

— Модулированное? — переспросила Нина.

— Модуляция — это изменение параметров сигнала по определённому закону, — пояснил Вадим, и в голосе его зазвучали привычные преподавательские нотки. — Представьте радиопередатчик. Он излучает несущую частоту, но чтобы передать информацию — голос, музыку, код, — эту частоту модулируют. Меняют амплитуду или частоту в такт передаваемому сигналу. Так вот, я думаю, что аномалия — это не просто поле. Это поле, модулированное каким-то сигналом. И этот сигнал воздействует на нервную систему, вызывая остановку сердца. Как если бы кто-то подавал на вход усилителя запредельное напряжение с определённой частотой.

Нина молчала, глядя на график. Потом подняла глаза на Вадима.

— Ожоги сетчатки, — сказала она тихо. — У всех жертв, найденных у границы, ожог роговицы, направленный в сторону завода. Как от сварочной дуги. Но там нет сварочной дуги. Там только лес и... и этот проклятый гул.

— Ультрафиолет, — кивнул Вадим. — Или рентген. Или что-то ещё, чего нет в учебниках. Электромагнитное излучение высокой энергии, сфокусированное в направлении взгляда. Они смотрели на завод, когда умирали. И поле... поле выжгло им глаза. Не в буквальном смысле — ожог микроскопический, но достаточный, чтобы разрушить фоторецепторы.

— И кровь, — продолжила Нина, словно размышляя вслух. — Кровь меняет электропроводность. Становится похожей на электролит в аккумуляторе. Я проверила на себе, — она закатала рукав, показав крошечный след от укола. — Вчера. Моя кровь пока нормальная. Но у тех, кто был на границе... у них проводимость выше в два, в три раза.

Вадим схватился за эту мысль.

— Значит, поле меняет не только нервную систему, но и химический состав тканей. Делает тело более... восприимчивым. Более проводящим. Словно настраивает его на свою частоту. Как антенну.

Он замолчал, поражённый внезапной догадкой. Антенна. Приёмник. Если аномалия — это передатчик, то люди — это приёмники. Или ретрансляторы. Или...

— Нина Петровна, — произнёс он медленно, — вы говорили, что у вас есть сын. Павлик. Он здесь, с вами?

Лицо Нины дёрнулось. Она отвела взгляд, уставившись на пляшущий огонёк керосиновой лампы.

— Здесь. В подвале больницы. Я перевела его туда, когда началось. Думала, там безопаснее. — Она помолчала. — Он... он странно себя ведёт с той ночи. Молчит больше обычного. Сидит у радиоприёмника, который я принесла из дома. Транзистор «ВЭФ-202», старый, ещё отцовский. Он не ловит станции, конечно. Только помехи. Белый шум. Но Павлик... он слушает. Часами. И иногда...

Она запнулась, сжав руки в замок.

— Что «иногда»? — мягко спросил Вадим.

— Иногда он повторяет слова. Обрывки фраз. Я сначала думала — детские фантазии, игра. Но потом... потом я прислушалась. Он говорил вещи, которых не мог знать. «Контур разомкнут». «Несущая частота уходит в гармонику». «Поправка на обратную связь сознания». Откуда, Вадим Сергеевич? Откуда десятилетний мальчик, который читает только «Технику — молодёжи» и учебник физики для седьмого класса, может знать такие слова?

Вадим почувствовал, как холодок пробежал по спине. Не тот холод, что от сквозняка, а глубинный, внутренний холод узнавания. Он вспомнил свои собственные мысли о модуляции сигнала. О том, что аномалия — это не просто поле, а поле, несущее информацию.

— Можно мне поговорить с Павликом? — спросил он.

Нина колебалась. Потом резко поднялась, запахнула платок.

— Идёмте. Только... только не пугайте его. Он и так напуган. Мы все напуганы.

Больничный подвал, куда Нина переселила сына, оказался длинным помещением с низким сводчатым потолком, заставленным старыми больничными койками, шкафами с медикаментами и какими-то ящиками. В дальнем углу, отгороженном простынёй, горела свеча. На железной кровати, под грудой одеял, сидел мальчик. Павлик. Худой, бледный, с преждевременно взрослыми глазами на детском лице. Перед ним на табурете стоял транзисторный приёмник «ВЭФ-202» с выдвинутой до предела телескопической антенной. Из динамика лился белый шум — шипение, треск, щелчки, — в котором Вадим, напрягши слух, различил низкий, почти неслышный гул. Тот самый гул, что звучал по всему городу, но здесь, в подвале, пропущенный через радиоприёмник, он обретал новые обертоны.

Павлик поднял глаза на вошедших. Взгляд его был отсутствующим, словно он смотрел не на людей, а сквозь них, в какую-то иную реальность.

— Мам, — сказал он тихо, — они опять говорят. Про контур. Говорят, что контур замкнётся, когда страх уйдёт. Но страх не уходит. Он растёт. Они не понимают.

Нина присела рядом с сыном, обняла его за плечи.

— Кто «они», Павлик? Кто говорит?

— Не знаю. — Мальчик пожал плечами. — Голоса. В шуме. Они как будто... как будто изнутри. Из приёмника. Или из головы. Я не разбираю, где.

Вадим присел на корточки перед кроватью, так чтобы его лицо оказалось на одном уровне с лицом мальчика.

— Павлик, меня зовут дядя Вадим. Я инженер. Я работал на заводе, с приборами. Ты можешь мне рассказать, что именно ты слышишь? Какие слова? Постарайся вспомнить точно.

Павлик посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом перевёл взгляд на руку Вадима, на то место, где из-под рукава ватника чуть выглядывал красный узор. Мальчик не удивился, не испугался. Просто кивнул, словно увидел что-то ожидаемое.

— Они говорят разное, — начал он негромко, но чётко, как хорошо выученный урок. — Вчера говорили: «Контур разомкнут на входе, требуется калибровка по фазе». Позавчера: «Обратная связь сознания вносит неконтролируемые искажения, необходима фильтрация». Сегодня утром: «Резонансная частота смещается в область альфа-ритма, опасность синхронизации».

Вадим слушал, и внутри у него всё холодело. Это были не детские фантазии. Это были точные технические формулировки, которые мог произнести инженер, работающий со сложной аппаратурой. Альфа-ритм — частота мозговых волн, от восьми до тринадцати герц. Обратная связь сознания. Калибровка по фазе. Всё это были термины из его, вадимовского, мира. Мира, в который каким-то чудовищным образом оказался втянут десятилетний ребёнок.