Михаил Седов – Любвеобильная Смерть (страница 3)

Она взяла скальпель. Руки её, привыкшие к этой работе за двадцать лет, двигались автоматически. Разрез. Грудная клетка вскрыта. Сердце — вот оно. Лариса Ивановна склонилась ниже, подсвечивая налобной лампой. И почувствовала, как холодок пробежал по спине, несмотря на привычную духоту прозекторской. Та же картина. Те же желтоватые вкрапления в тканях миокарда, словно тончайший песок, рассыпанный по сердечной мышце. Неравномерные, микроскопические, но отчётливо видимые при ярком свете. Она выпрямилась и замерла на несколько секунд.

— Вот, значит, как, — прошептала она едва слышно.

Ассистентка, та же молоденькая девушка в очках, что помогала при вскрытии Заславского, стояла рядом и смотрела на неё с тревогой.

— Лариса Ивановна, что-то не так?

— Всё так, Леночка, всё так, — ответила патологоанатом, не оборачиваясь. — В том-то и дело, что всё слишком так. Слишком одинаково.

Она отложила скальпель, стянула перчатки и быстрым шагом вышла из прозекторской. В своём кабинете, среди заспиртованных банок и завалов бумаг, она открыла сейф, достала тонкую папку с результатами анализов Заславского. Разложила на столе. Потом вернулась в прозекторскую, взяла пробы тканей Погодина и отнесла их в лабораторию. Сама села за микроскоп, отстранив лаборанта. Смотрела долго, минут двадцать, меняя увеличение, делая пометки в блокноте.

Картина была идентична. Не просто похожа — идентична. Микроскопические изменения в клетках миокарда, характерные для воздействия какого-то токсина, алкалоидоподобного соединения, которое она не могла идентифицировать. Оно не походило ни на один известный ей яд. Оно действовало избирательно, вызывая спазм коронарных сосудов и стремительную остановку сердца, при этом почти не оставляя следов в крови. Почти. Лариса Ивановна провела дополнительные пробы, используя старые, ещё довоенные реактивы, хранившиеся в дальнем шкафу. И нашла. Следы. Ничтожно малые, на грани чувствительности аппаратуры, но достаточные, чтобы утверждать: вещество было введено в организм Погодина незадолго до смерти. Так же, как и в организм Заславского.

Она выключила микроскоп, откинулась на спинку стула и долго сидела, глядя в потолок. В голове крутились обрывки мыслей. Заславский — заместитель начальника главка Минвнешторга. Погодин — секретарь райкома партии. Оба умерли с разницей в одиннадцать дней. Оба — с одинаковыми изменениями в сердце, вызванными неизвестным ядом. Оба — без видимых следов насилия. Оба случая поспешно списаны на естественные причины. Лариса Ивановна знала, что если она сейчас напишет заключение о естественной смерти, то никто никогда не узнает правду. Архив поглотит эти папки, как поглощал сотни других. Но она не могла. Не могла, потому что двадцать лет назад, когда она только начинала работать в морге, её учитель, старый патологоанатом с дореволюционным ещё стажем, сказал ей: «Наша работа, Лариса, не в том, чтобы констатировать смерть. Наша работа — говорить от имени мёртвых. Они уже не могут сказать сами. А мы — можем».

Она поднялась, подошла к телефону. Набрала прямой номер кабинета Горелова на Петровке. Гудки шли долго. Она уже хотела положить трубку, когда на том конце раздался щелчок и хрипловатый голос произнёс:

— Горелов слушает.

— Виктор Алексеевич, это Лариса Ивановна из Боткинской, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но волнение всё равно прорывалось. — Ты можешь сейчас подъехать?

На том конце провода повисла пауза. Горелов знал: если звонит Лариса Ивановна, да ещё и просит приехать, значит, случилось что-то из ряда вон выходящее. Она никогда не звонила по пустякам.

— Что случилось? — спросил он.

— По телефону не скажу. Приезжай. Это важно. Очень важно, Витя.

Она редко называла его по имени, предпочитая официальное «Виктор Алексеевич». Это «Витя» прозвучало как сигнал тревоги. Горелов не стал переспрашивать.

— Буду через сорок минут.

В трубке раздались короткие гудки. Лариса Ивановна положила трубку на рычаг и снова закурила. За окном моросил всё тот же ледяной дождь, превращая больничный двор в серое месиво. Она стояла у окна, курила и смотрела, как капли стекают по стеклу, оставляя грязные дорожки. В коридоре послышались шаги, потом голоса — санитары везли кого-то на каталке. Лариса Ивановна не оборачивалась. Она думала о том, что скажет Горелову. И о том, что будет потом. Потому что она уже понимала: эти два случая — не совпадение. Это звенья одной цепи. И если она права, то они имеют дело с чем-то гораздо более страшным, чем обычное убийство. Они имеют дело с системой.

Через сорок минут в дверь её кабинета постучали. Вошёл Горелов — в своём неизменном тёмно-синем костюме, который сидел на нём мешковато, с серым, осунувшимся лицом и прищуренными глазами. От него пахло табачным дымом и уличной сыростью. Он кивнул Ларисе Ивановне, снял мокрую кепку и повесил её на крючок у двери.

— Рассказывай.

Лариса Ивановна указала ему на стул, сама села напротив. Пододвинула к нему две тонкие папки с результатами вскрытий.

— Читай. Только внимательно.

Горелов раскрыл первую папку, пробежал глазами по строчкам протокола. Заславский. Потом вторую. Погодин. Он читал медленно, вдумчиво, иногда возвращаясь к предыдущим страницам. Лариса Ивановна молча курила, наблюдая за его лицом. Лицо Горелова оставалось непроницаемым, но она знала его много лет и видела, как напряглись желваки на скулах, как сузились глаза.

— Одинаковые изменения в миокарде, — произнёс он наконец, не спрашивая, а утверждая.

— Одинаковые. До микрона. И там, и там — следы неизвестного алкалоидоподобного соединения. Я такого никогда не видела, Витя. Оно не определяется стандартными реактивами. Я нашла его только потому, что полезла в старые запасы, ещё довоенные. Оно действует быстро. Вызывает спазм сосудов, остановку сердца. И практически не оставляет следов в крови. Идеальное орудие убийства.

Горелов отложил папки, потёр переносицу. В кабинете повисла тишина, нарушаемая только шумом дождя за окном и далёким гулом больничного коридора.

— Кто ещё знает? — спросил он.

— Никто. Только я и ты. Леночке, ассистентке, я сказала только про дополнительные пробы. Она не понимает, что именно мы нашли.

— Хорошо. Оставь пока так.

Горелов встал, подошёл к окну. Смотрел на серую пелену дождя, на мокрые деревья больничного парка, на одинокую фигуру санитара, бегущего через двор с какими-то пакетами.

— Ты понимаешь, что это значит? — спросила Лариса Ивановна.

— Понимаю, — глухо ответил он. — Это значит, что кто-то методично убирает людей определённого ранга. Причём так, чтобы никто ничего не заподозрил. Заславский — Минвнешторг. Погодин — партийный аппарат. Что-то их связывает. Что-то, кроме способа убийства.

— И это что-то, Витя, находится очень высоко, — тихо сказала Лариса Ивановна. — Очень высоко. Ты уверен, что хочешь в это лезть?

Горелов обернулся. В его серых глазах, обычно прищуренных и непроницаемых, Лариса Ивановна увидела что-то, чего не видела давно. Огонь. Холодный, опасный огонь человека, который почуял добычу.

— Я уже влез, — сказал он. — С того момента, как ты позвонила.

Он взял со стола обе папки, сунул их в портфель.

— Официальное заключение по обоим случаям напишешь позже. Пока — естественная смерть. Сердечная недостаточность. Ты меня поняла?

— Поняла.

— Если кто-то будет спрашивать, особенно из Комитета, — ничего не знаешь. Никаких дополнительных проб. Никаких алкалоидов. Обычные инфаркты. Сделаешь?

Лариса Ивановна кивнула. Она понимала, чем рискует. Но так же понимала, что если не она, то кто? Кто ещё скажет правду от имени этих двоих, лежащих сейчас в холодильнике морга с одинаковым выражением удивлённого ужаса на лицах?

Горелов надел кепку, застегнул плащ.

— Я позвоню, — бросил он уже от двери.

И вышел в коридор, в гулкую пустоту больничных стен, унося с собой две тонкие папки, в которых была запрятана смерть, рядящаяся в одежды сердечной недостаточности. Лариса Ивановна осталась одна. Она закурила новую папиросу и долго смотрела на дверь, за которой скрылся следователь. Ей было страшно. Но ещё больше ей было интересно. Потому что скука, многолетняя, вязкая скука от бесконечной череды стандартных трупов, наконец-то отступила. На её место пришло нечто иное — предчувствие большой, опасной игры, в которую она только что ввязалась по собственной воле.

Следователь

Кабинет на Петровке, 38 имел свой особый запах. Въедливый, сложный, многослойный, как история болезни безнадёжного пациента. Мокрая овчина от милицейских тулупов, висящих в шкафу с осени и не просыхающих до весны. Дешёвый кубик для кипячения воды — тот самый, что продавали в буфете на первом этаже, бурый, с химическим привкусом, который не мог перебить даже стакан крепкого чая. И ещё — металлический привкус страха. Он въелся в стены за десятилетия допросов, очных ставок, признаний и запоздалого раскаяния. Этот запах не выветривался никакими сквозняками. Он был частью кабинета, как облупившаяся краска на оконных рамах, как чёрные проплешины от окурков на казённом линолеуме, как серый прямоугольник внутренней тюрьмы, видный сквозь немытое стекло.

Виктор Алексеевич Горелов сидел за столом, заваленным папками, протоколами, бланками с грифом «Совершенно секретно». Перед ним стояла пепельница — тяжёлая, стеклянная, с гербом какого-то спортивного общества, которую он когда-то стащил из кабинета ушедшего на пенсию начальника. В пепельнице громоздились окурки. Он курил одну за другой, даже не замечая этого. Папироса дымилась в углу рта, и дым, сизый, горький, поднимался к потолку, смешиваясь с пыльным воздухом, который лениво гоняла туда-сюда лопасть вентилятора под потолком. Вентилятор не работал уже года три, но Горелову было лень вызвать электрика.