Михаил Седов – Любвеобильная Смерть (страница 2)

— Возьми пробы тканей миокарда, — бросила она ассистентке, не оборачиваясь. — И кровь из полостей сердца. И содержимое желудка. Всё в отдельные контейнеры, опечатай и в холодильник.

— Дополнительные анализы? — уточнила ассистентка. — В направлении на вскрытие не указано…

— Я сказала — возьми, — отрезала Лариса Ивановна таким тоном, что девушка тут же закивала и засуетилась с пробирками.

Лариса Ивановна докурила папиросу, затушила окурок о край раковины и бросила в мусорное ведро. Она понимала, что лезет не в своё дело. По протоколу она должна была написать заключение о естественной смерти от сердечной недостаточности и забыть об этом случае. Но профессиональная гордость, то самое чувство, которое заставляло её когда-то ночами сидеть над микроскопом, не давало покоя. Ей стало скучно вскрывать стандартные трупы алкоголиков и бабушек с инсультом. Ей хотелось загадки.

И эта загадка лежала сейчас перед ней на секционном столе, уставившись в потолок остекленевшими глазами. Лариса Ивановна подошла к столу, склонилась над лицом Заславского и долго вглядывалась в его застывшее выражение. Удивление. Не боль, не страдание, а именно удивление. Словно он в последний момент увидел нечто такое, чего никак не ожидал увидеть.

Она выпрямилась, сняла халат, бросила его в бак для стирки и вышла из прозекторской. В коридоре было пусто и гулко. Лариса Ивановна прошла в свой кабинет — крохотную комнатушку, заставленную шкафами с папками и стеклянными банками с заспиртованными органами. Села за стол, заваленный бумагами, и задумалась. Вспомнила слухи, которые ходили среди медперсонала. О странных смертях номенклатурных работников, которые списывали на сердце. О том, что иногда в морг привозят тела с одинаковыми, ни на что не похожими изменениями в тканях. И о том, что эти случаи всегда забирает КГБ, а материалы исследований исчезают.

Она потянулась к телефонному аппарату. Набрала по памяти номер — не рабочий, коммутатор Петровки, 38, а прямой, в кабинет старшего следователя по особо важным делам Горелова. Трубку долго не снимали. Потом раздался щелчок, и хрипловатый голос произнёс:

— Горелов слушает.

— Виктор Алексеевич, это Лариса Ивановна из Боткинской, — сказала она, прикуривая очередную папиросу. — Ты можешь сейчас подъехать? Нет, по телефону не скажу. Но дело, похоже, дерьмовое. Очень дерьмовое. Приезжай, сам посмотришь.

Она положила трубку и откинулась на спинку скрипучего стула. За окном моросил дождь, размывая очертания больничного двора. Лариса Ивановна курила и смотрела в серую мглу, чувствуя, как где-то глубоко внутри, под слоем профессионального цинизма и усталости, просыпается азарт охотника, почуявшего след. Она ещё не знала, что этот след приведёт её к таким безднам, о существовании которых она даже не догадывалась. Но интуиция, старая, безошибочная интуиция патологоанатома, подсказывала: на её столе лежал не просто труп чиновника, а первое звено в цепи, которая опутывала весь город.

Ванна для секретаря

Одиннадцать дней — срок ничтожный для вечности и бесконечно долгий для человека, который ждёт. Москва задыхалась в аномальном декабрьском тепле. Снег, выпавший было в начале месяца, превратился в грязную кашу, перемешанную с реагентами, которыми посыпали проезжую часть. На Кутузовском проспекте, в доме, где жили ответственные работники, было относительно тихо — толстые стены сталинской постройки глушили и шум машин, и лязг трамваев, и вечный гул большого города. Квартира номер сорок семь располагалась на пятом этаже. Три комнаты, высокие потолки, лепнина по карнизам. Мебель — тяжёлая, дубовая, крытая зелёным сукном. В серванте за стеклом поблёскивал хрусталь, привезённый из Чехословакии, и фарфоровые статуэтки ЛФЗ. Квартира дышала достатком, но достатком особым, номенклатурным — не крикливым, а основательным, вросшим в эти стены вместе с обоями и книжными шкафами.

Игорь Дмитриевич Погодин, секретарь Ленинградского райкома партии, пришёл домой поздно. Был одиннадцатый час вечера. Жена его, Маргарита Львовна, полная женщина с усталым лицом и вечно поджатыми губами, встретила его в прихожей привычным ворчанием: ужин остыл, котлеты пересохли, а он опять где-то заседал. Погодин отмахнулся, снял пальто на цигейковой подкладке, повесил его на плечики, аккуратно, как привык всё делать, и прошёл в ванную. Он любил полежать в горячей воде перед сном. Врачи не рекомендовали — сердце, возраст, но Игорь Дмитриевич считал, что лучше уж так, чем глотать валокордин и мучиться бессонницей. Вода в чугунной ванне, покрытой белой эмалью с желтоватым отливом от старости, набиралась медленно, с шумом, похожим на вздохи уставшего зверя. Пар поднимался к потолку, запотевало зеркало, плитка кафеля покрывалась мельчайшими каплями влаги.

Погодин разделся, аккуратно сложил одежду на стульчик, стоящий у ванны. Галстук повесил на спинку. Рубашку — туда же. Он был мужчиной среднего роста, с уже наметившимся брюшком, но ещё крепкий, с жилистыми руками и широкой грудью. Волосы на голове поредели, образовав аккуратную лысину, обрамлённую венчиком седеющих волос. Он опустился в горячую воду, крякнул от удовольствия, чувствуя, как тепло проникает в каждую мышцу, в каждую косточку, расслабляя напряжённое за день тело. Закрыл глаза. Перед мысленным взором проплывали лица, бумаги, телефонные звонки. Последний звонок был оттуда, с улицы Горького. Из «Интуриста». Он тогда сам снял трубку в своём кабинете и услышал приятный женский голос с лёгким, едва уловимым вологодским оканьем. Голос назначал встречу. Игорь Дмитриевич согласился. Почему бы и нет? Он работал как вол, имел право на маленькие мужские радости. И вот теперь, лёжа в горячей воде, он вспоминал этот голос, и губы его растягивались в блаженной улыбке.

Вода всё прибывала. Она достигла краёв, и Погодин ногой прикрутил кран. Наступила тишина — глубокая, вязкая, нарушаемая лишь капаньем воды из неплотно закрытого крана и далёким шумом лифта в подъезде. Игорь Дмитриевич вздохнул полной грудью. И вдруг почувствовал это. Сначала — лёгкое головокружение, словно он выпил лишнего. Потом — странное онемение в кончиках пальцев, которое быстро поползло вверх, к запястьям. Он открыл глаза, посмотрел на свои руки, лежащие на бортиках ванны. Пальцы мелко дрожали. Сердце вдруг сбилось с ритма, заколотилось часто-часто, а потом словно споткнулось и замерло на долю секунды. Паника, холодная и липкая, сжала горло. Погодин попытался приподняться, но руки не слушались. Они соскользнули с мокрых бортиков, и тело грузно осело в воду. Вода плеснулась через край, залив кафельный пол. Он хотел закричать, позвать жену, но из горла вырвался лишь сдавленный хрип. Вода попала в рот, в нос. Он закашлялся, забился в судорогах, поднимая фонтаны брызг. Глаза, широко открытые, смотрели на белый потолок, на котором плясали блики от воды. В них застыл тот же ужас, смешанный с беспредельным удивлением, что и у Заславского одиннадцать дней назад. Он видел, как мир сужается до размера ванной комнаты, как гаснет свет, и последнее, что он ощутил — это горячая вода, заливающая горло, и острая, разрывающая боль где-то за грудиной.

Маргарита Львовна забеспокоилась только через полчаса. Ужин давно остыл, телевизор показывал программу «Время», а из ванной не доносилось ни звука. Она постучала в дверь — сначала тихо, потом громче. Ответа не было. Дверь была заперта изнутри на щеколду. Маргарита Львовна почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Она забарабанила кулаками в дверь, закричала. На крик прибежал сосед, полковник в отставке, живший этажом выше. Вдвоём они вышибли дверь плечом.

Пар в ванной уже рассеялся. Вода была холодная. Игорь Дмитриевич Погодин лежал в ванне лицом вниз, голова ушла под воду, руки безвольно свисали по бокам. Вокруг ванны на кафельном полу растеклась большая лужа, в которой плавали осколки разбитой мыльницы. Маргарита Львовна закричала — тонко, пронзительно, по-бабьи. Сосед, чертыхаясь, вытащил тело из воды, попытался сделать искусственное дыхание, но было уже поздно. Губы Погодина посинели, лицо приобрело серый, землистый оттенок. Приехавшая через двадцать минут «Скорая помощь» констатировала смерть. Причина — острая сердечная недостаточность, повлекшая потерю сознания в воде. Нелепый, трагический случай.

К утру квартира на Кутузовском наполнилась людьми. Милиция, понятые, врач-эксперт. Всё шло по накатанной схеме. Никто не сомневался в естественном характере смерти. Секретарь райкома, переутомление, сердце, горячая ванна — классический набор. Тело увезли в тот же морг Боткинской больницы. Очередной труп для вскрытия.

Лариса Ивановна стояла над телом Погодина и курила. Окурок папиросы «Беломор» дымился в её пальцах, и она стряхивала пепел прямо в раковину, засыпанную какими-то медицинскими инструментами. В прозекторской горел всё тот же мертвенный белый свет, от которого кожа казалась зеленоватой. На секционном столе лежал мужчина, ещё не старый, ухоженный. Вода из лёгких уже была удалена. Лариса Ивановна смотрела на его лицо. То же выражение. Застывшее удивление, смешанное с ужасом. Словно он в последний миг увидел нечто, чего не должен был видеть.