Михаил Седов – Любвеобильная Смерть (страница 4)

Часы на стене — круглые, с чёрным циферблатом и красной секундной стрелкой — показывали начало одиннадцатого. Вечер. За окном моросил ледяной дождь, стекая по стеклу грязными дорожками, искажая и без того унылый вид на внутренний двор с облезлыми стенами и ржавыми решётками на окнах первого этажа. Горелов сидел, откинувшись на спинку скрипучего стула, и смотрел в одну точку. Он не двигался уже минут двадцать. Перед ним на столе лежала фотография дочери — единственная, которую он оставил себе после развода. Светлые волосы, улыбка, беззаботность семилетнего ребёнка. Сейчас ей уже четырнадцать. Живёт в Ленинграде с матерью. Звонит раз в месяц, и каждый разговор — пытка. Упрёки, молчание, снова упрёки. Он давно уже не пытался оправдываться. Просто слушал, курил и ждал, когда она положит трубку.

В коридоре за дверью послышались шаги. Шаги тяжёлые, размеренные, с характерным поскрипыванием милицейских сапог. Потом стук в дверь — короткий, требовательный. Горелов не ответил. Он знал, что если молчать, то стучавший либо уйдёт, либо войдёт сам. Дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова дежурного сержанта.

— Товарищ старший следователь, вам звонок. По прямому. Из Боткинской.

Горелов медленно повернул голову. Взял трубку с рычагов старого, обшарпанного телефонного аппарата, стоящего на углу стола. Трубка была тяжёлая, липкая от чьих-то пальцев.

— Горелов слушает.

Голос в трубке был женский, с хрипотцой заядлой курильщицы.

— Виктор Алексеевич, это Лариса Ивановна. Ты можешь сейчас подъехать?

Он узнал её сразу. Лариса Ивановна, патологоанатом. Единственный человек, которому он доверял безоговорочно. Не потому, что она была добра или приятна в общении. Напротив, она была цинична, резка и курила «Беломор» прямо в прозекторской. Но её профессиональное чутьё и дотошность не раз помогали ему в делах, которые другие следователи списывали в архив как «висяки».

— Что случилось? — спросил он, уже нащупывая ногой ботинки под столом.

— По телефону не скажу. Приезжай. Это важно. Очень важно, Витя.

Она назвала его по имени. Это был тревожный знак. За все годы знакомства она позволяла себе такое лишь в ситуациях, когда речь шла о чём-то действительно из ряда вон выходящем.

— Буду через сорок минут.

Он положил трубку, поднялся. Надел плащ — серый, мятый, с засаленными рукавами. На голову натянул кепку, надвинув козырёк низко на глаза. Сунул в карман пачку «Беломора», спички. Вышел из кабинета, не выключив свет.

Больничный морг встретил его знакомым запахом формалина и карболки. Лариса Ивановна ждала в своём кабинете, курила у приоткрытой форточки. Когда он вошёл, она молча указала ему на стул и пододвинула две тонкие папки.

— Читай. Только внимательно.

Горелов сел, раскрыл первую. Протокол вскрытия Заславского Викентия Павловича. Гостиница «Интурист», номер триста двенадцать. Смерть от острой сердечной недостаточности. Он пробежал глазами по строчкам, задержался на описании изменений в тканях миокарда. Желтоватые вкрапления. Следы неизвестного алкалоидоподобного соединения.

Вторая папка. Погодин Игорь Дмитриевич. Квартира на Кутузовском проспекте. Смерть в ванной. Та же причина — сердце. Те же изменения. То же вещество.

Он закрыл папки, отложил их в сторону. Посмотрел на Ларису Ивановну. Она стояла у окна, скрестив руки на груди, и смотрела на него в упор.

— Одинаковые, — произнёс он не спрашивая, а утверждая.

— Одинаковые до микрона. Я такого никогда не видела, Витя. Это не инфаркт. Это убийство. Чистое, аккуратное, почти не оставляющее следов. Если бы не моя привычка копаться в том, что другим кажется мелочью, списали бы оба случая как естественные.

Горелов потёр переносицу. В висках застучало. Он чувствовал, как внутри, где-то глубоко под слоем усталости и цинизма, начинает разгораться холодный огонь. Тот самый, который он давно уже не ощущал.

— Кто ещё знает?

— Никто. Только я и ты. Официальные заключения пока не подписаны. Я написала черновики с формулировкой «сердечная недостаточность». Если хочешь, могу оставить так. А могу написать правду. Решай.

— Оставь пока так, — сказал Горелов. — Мне нужно время.

Он забрал обе папки, сунул их в портфель. Лариса Ивановна молча смотрела, как он застёгивает замки.

— Ты понимаешь, во что ввязываешься? — спросила она тихо.

— Понимаю.

— Заславский — Минвнешторг. Погодин — райком партии. Это не просто уголовщина, Витя. Это пахнет политикой. А политика пахнет Комитетом.

— Я знаю.

Он вышел из морга в промозглую декабрьскую ночь. Дождь перестал, но воздух был сырым, тяжёлым, пропитанным бензиновой гарью и запахом мокрого асфальта. Горелов сел в свою служебную «Волгу» — тёмно-синюю, с облупившейся краской на капоте. Завёл двигатель, долго прогревал, глядя, как дворники размазывают по стеклу грязную воду. Потом тронулся с места и поехал не домой, а обратно на Петровку.

В кабинете он запер дверь на ключ. Заварил себе чифир в жестяной кружке — крепкий, горький, без сахара. Сел за стол, разложил перед собой обе папки. Начал с хронологии.

Заславский. Последний вечер. По показаниям швейцара гостиницы «Интурист», постоялец покинул номер около семи вечера. Вернулся после полуночи. Где был? В ресторане. В каком? Швейцар не знал, но слышал, как Заславский, садясь в такси, бросил водителю: «В „Националь“».

Погодин. Последний вечер. Жена показала, что он вернулся с работы поздно, около одиннадцати, сразу пошёл в ванную. Но она также упомянула, что за несколько часов до этого, днём, он звонил ей и сказал, что задержится на «деловом ужине». Где был ужин? Она не знала. Горелов поднял телефонные распечатки, которые успел запросить ещё до звонка Ларисы Ивановны, просто по инерции, потому что смерть секретаря райкома показалась ему странной. Один из последних звонков с рабочего телефона Погодина был сделан в ресторан «Националь». Бронь столика на двоих.

Он откинулся на спинку стула, закурил. «Националь». Ресторан на углу улицы Горького и Моховой. Место известное, с претензией на дореволюционный шик, но по сути — такая же кормушка для номенклатуры и цеховиков, как и «Прага» или «Арагви». Там кормили хорошо, играла живая музыка, и всегда можно было договориться с администратором о «продолжении вечера».

Горелов полез в сейф, достал пухлую папку с агентурными данными. В МУРе у него были свои информаторы — мелкие сошки, официанты, швейцары, администраторы, которые за небольшое вознаграждение или из страха делились наблюдениями. Он пролистал страницы, исписанные убористым почерком. Нашёл сводку по «Националю» за последние две недели. Ничего примечательного. Но его внимание привлекла одна деталь: официант Костик, молодой парень с бегающими глазами, упоминал, что некий «солидный мужчина с портфелем» после ужина уехал на такси не домой, а в район Сретенки, к старому доходному дому. Костик запомнил это, потому что таксист, ожидавший клиента у входа, громко возмущался: «Опять на Сретенку, третий раз за неделю туда вожу разных людей».

Третий раз за неделю. Разных людей.

Горелов затушил папиросу, тут же закурил новую. Руки его чуть заметно дрожали — не от страха, от азарта. Он чувствовал, как пазл начинает складываться. Он поднял материалы по такси. Через диспетчерскую службу удалось установить, что в ночь смерти Заславского и в вечер перед смертью Погодина одно и то же такси — «Волга» с зелёным огоньком, госномер МОС 12-34 — отвозило клиентов от «Националя» в район Сретенки. Адрес, который назвал таксист, совпадал: Большой Сергиевский переулок, дом семь. Старый доходный дом.

Он встал, прошёлся по кабинету. Остановился у окна, глядя на серый прямоугольник тюремного двора. Мысли крутились в голове, как шестерёнки в часовом механизме. Заславский и Погодин. Минвнешторг и партийный аппарат. Оба — люди влиятельные, с доступом к ресурсам, к валюте, к закрытой информации. Оба посещали «Националь», а затем уезжали к одному и тому же дому на Сретенке. И оба умерли с разницей в одиннадцать дней от одного и того же яда.

Случайность? Нет. Горелов не верил в такие случайности. Он верил в систему. В отлаженный механизм, в котором каждая смерть — не сбой, а функция.

Он вернулся к столу, достал из ящика планшет с картой Москвы. Нашёл Большой Сергиевский переулок. Пальцем обвёл квартал. Старая застройка, доходные дома конца прошлого века. Дворы-колодцы, арки, подворотни. Идеальное место для конспиративных встреч.

Что там? Квартира? Чья? Он пока не знал. Но собирался узнать.

Горелов захлопнул папки, сунул их обратно в сейф. Запер его на ключ. Надел плащ, кепку. Взял с собой только служебное удостоверение и пистолет — на всякий случай. Он не собирался никого арестовывать сегодня. Он хотел просто посмотреть. Почувствовать место. Понять, кто живёт за дверью, к которой в последние вечера своей жизни ехали двое покойников.

Он вышел из кабинета, спустился по лестнице, гулкой и пустой в этот поздний час. Дежурный на проходной козырнул, не задавая вопросов. Горелова знали — если он идёт так быстро, с таким каменным лицом, значит, дело сдвинулось с мёртвой точки.

На улице было сыро и зябко. Мокрый асфальт блестел в свете редких фонарей. Горелов сел в «Волгу», завёл мотор. Дворники снова заскрипели по стеклу. Он выехал с Петровки, свернул на Садовое кольцо. Город был пуст и темен — лишь кое-где горели окна в жилых домах, да светились витрины закрытых магазинов. Он ехал не быстро, вглядываясь в номера домов, в арки, в тёмные подворотни.