Михаил Седов – Любвеобильная Смерть (страница 5)

Сретенка встретила его тишиной. Он припарковался у тротуара, заглушил двигатель. Вышел из машины, поднял воротник плаща. Большой Сергиевский переулок уходил вглубь старой московской застройки — узкий, кривой, с облупившимися фасадами и чёрными провалами арок. Дом семь стоял в глубине двора, за аркой. Горелов вошёл под своды, и шаги его гулко отдались в промозглой пустоте. Пахло кошками, сырой штукатуркой, варёной капустой. Во дворе стояли горбатые «Москвичи» и одинокая «Волга» с блатными номерами серии МОС. В ней никого не было.

Он подошёл к подъезду. Дверь была обита дерматином, местами прорванным, из-под которого торчала пожелтевшая вата. На стене — ряд почтовых ящиков с номерами квартир. Горелов не стал заходить внутрь. Он стоял во дворе, в тени арки, и смотрел на окна четвёртого этажа. В одном из них горел свет — тусклый, жёлтый, пробивающийся сквозь плотные бархатные портьеры цвета запёкшейся крови. За этим окном кто-то не спал. Кто-то ждал.

Он докурил папиросу, бросил окурок в лужу. Окурок зашипел и погас. Горелов развернулся и пошёл обратно к машине. Он узнал то, что хотел. Место есть. Дом есть. Квартира есть. Осталось выяснить, кто за этими портьерами живёт и почему к ней, именно к ней, ехали перед смертью люди, которым по статусу положено было отдыхать на правительственных дачах, а не в старых доходных домах на Сретенке.

Он сел в машину, но не заводил двигатель. Сидел в темноте, глядя на светящееся окно. В голове билась одна мысль, простая и страшная: он нашёл точку сборки. Место, где сходятся нити. И теперь ему предстоит распутать этот клубок, не зная, куда приведут нити и не оборвутся ли они в самый неподходящий момент. Завтра он начнёт с запросов в адресный стол, в ЖЭК, к участковому. А сегодня — просто смотрел на жёлтый свет в окне, за которым, быть может, прямо сейчас сидела женщина, чьи руки пахли дорогими духами и ядом.

Квартира на четвёртом этаже

Утро следующего дня выдалось таким же серым и промозглым, как и все предыдущие. Свинцовое небо нависало над Москвой, грозя новым ледяным дождём, но пока лишь сочилось мелкой, противной моросью, оседающей на воротниках и кепках липкой влагой. Горелов стоял у входа в управление на Петровке, курил и ждал. Ровно в девять из-за угла показалась фигура — молодой человек в новенькой милицейской шинели, с комсомольским значком на лацкане, шагающий размашисто и чуть неуклюже, словно ещё не привыкший к форменной одежде. Лейтенант Сергей Павлович Дроздов. Двадцать четыре года. Выпускник Омской школы милиции. Прикомандирован в помощь Горелову распоряжением сверху.

Горелов разглядывал его, прищурившись, и чувствовал глухое раздражение. Он не любил напарников. Не любил объяснять, инструктировать, тратить время на чужие ошибки. Но приказ есть приказ. Дроздов подошёл, вытянулся, козырнул — слишком рьяно, слишком по-уставному.

— Товарищ старший следователь, лейтенант Дроздов прибыл в ваше распоряжение.

— Вольно, — буркнул Горелов и затушил папиросу о мокрый асфальт. — В машину.

Они сели в служебную «Волгу». Горелов завёл мотор, и машина, чихнув сизым выхлопом, покатила в сторону Садового кольца. Дроздов сидел на пассажирском сиденье прямо, как палку проглотил, и смотрел по сторонам с жадным любопытством провинциала, впервые оказавшегося в центре Москвы. Горелов молчал. Он думал о вчерашнем вечере, о жёлтом свете в окне четвёртого этажа, о бархатных портьерах цвета запёкшейся крови. Сегодня утром он поднял все доступные данные по дому семь в Большом Сергиевском переулке. Квартира номер двенадцать принадлежала некоему Новикову Сергею Ивановичу, умершему три года назад. В настоящее время в ней проживала его дочь, Валентина Сергеевна Новикова, двадцати семи лет, уроженка Вологодской области. Работала переводчицей в «Интуристе». Ни в чём предосудительном не замечена. Никаких приводов, никаких сигналов. Чисто. Слишком чисто.

— Товарищ старший следователь, а куда мы едем? — не выдержал Дроздов.

— На Сретенку. Знакомиться с одной гражданкой.

— Она подозреваемая?

— Она свидетель. Пока.

Горелов свернул в Большой Сергиевский переулок, припарковался у арки. Вышел из машины, поднял воротник плаща. Дроздов последовал за ним, стараясь держаться на полшага позади, как и положено младшему по званию. Они вошли под своды арки. Гулкое эхо шагов заметалось между сырых стен. Во дворе было пусто, только старуха в пуховом платке сидела у подъезда на складном стульчике, лузгала семечки и провожала их цепким, оценивающим взглядом. Горелов заметил, как она незаметно перекрестилась и сплюнула через левое плечо.

Подъезд встретил их запахом варёной капусты, хлорки и мочи. Где-то наверху хлопнула дверь, и по лестничной клетке прокатилось эхо. Лифт, разумеется, не работал. Они поднялись пешком по выщербленным ступеням, мимо облупившихся стен, исписанных карандашными каракулями, мимо батарей центрального отопления, за которыми шуршали невидимые тараканы. На площадке четвёртого этажа Горелов остановился. Дверь квартиры номер двенадцать была обита дерматином, но не старым и прорванным, как у соседей, а новым, качественным, с аккуратной медной ручкой. Над глазком висела латунная табличка с номером. И никаких следов обшарпанности, никакой грязи. Эта дверь словно принадлежала другому миру.

Горелов нажал кнопку звонка. За дверью раздалась мелодичная трель — не стандартный резкий звук, а что-то почти музыкальное. Прошло несколько секунд. Потом ещё несколько. Дроздов переминался с ноги на ногу, нервно поправляя фуражку. Горелов стоял неподвижно, глядя прямо в глазок. Он знал, что за ним наблюдают.

Дверь открылась бесшумно. На пороге стояла женщина.

Высокая, с фигурой, будто сошедшей с обложки французского журнала, который Горелов однажды видел в кабинете у одного фигуранта. Волосы русые, но выкрашенные в дорогой платиновый оттенок, уложены в аккуратную причёску, открывающую тонкую шею с золотой цепочкой. На цепочке висел кулон в виде змеи, кусающей собственный хвост. Черты лица тонкие, аристократичные — такие лица Горелов привык видеть у жён высокопоставленных чиновников, но не у обитательниц старых доходных домов на Сретенке. Одета она была в шёлковый халат глубокого винного цвета, перехваченный поясом на талии. Халат струился при каждом движении, и от неё исходил запах — дорогие духи «Клима», табачный дым «Мальборо», мускус одеколона «Онегин». Этот запах ударил в ноздри Горелова, и он на мгновение замер, перерабатывая информацию.

— Валентина Сергеевна Новикова? — спросил он, доставая удостоверение. — Старший следователь по особо важным делам Горелов. Мой коллега, лейтенант Дроздов. Разрешите войти?

Женщина окинула их спокойным, оценивающим взглядом. Ни тени испуга, ни тени удивления. Словно она ждала этого визита.

— Проходите, — сказала она голосом низким, с лёгким вологодским оканьем, и отступила вглубь прихожей.

Они вошли. Дверь за ними закрылась так же бесшумно, отсекая звуки подъезда. Горелов оказался в полумраке. Прихожая была тесной, но обставленной с тем особым, неуловимым шиком, который выдавал доступ к дефициту. Вешалка с оленьими рогами, на ней — импортный плащ «болонья» и мужская кожаная куртка. На полу — ковровая дорожка, приглушающая шаги. Зеркало в тяжёлой раме, в котором отражался их силуэт. И снова этот запах — сложный, многослойный, обволакивающий. «Клима» и «Мальборо», мускус и что-то ещё, едва уловимое, металлическое, что Горелов не мог идентифицировать, но отчего по спине пробежал холодок.

Валентина провела их в комнату. Гостиная, она же, судя по всему, спальня. Тяжёлые бархатные портьеры цвета запёкшейся крови были задёрнуты, пропуская лишь узкую полоску дневного света. В углу горел торшер с оранжевым абажуром, бросая на стены жёлтые, лихорадочные круги. Мебель — гэдээровская стенка, полированная до зеркального блеска. За стеклом — хрусталь чешский, сервиз «Мадонна», ряд книг в одинаковых переплётах. Диван, обитый плюшем, низкий столик с пепельницей-ракушкой, полной окурков «Мальборо». На столике — початая бутылка коньяка «Арарат» и два пустых бокала. В углу, у окна, стояло кресло, в котором, казалось, только что кто-то сидел — на подлокотнике лежала раскрытая книга, французский роман в мягкой обложке.

— Присаживайтесь, — Валентина указала на диван, сама опустилась в кресло, закинув ногу на ногу. Халат распахнулся, обнажая колено, но она не стала его поправлять. — Чай? Кофе? Или, может быть, коньяку?

— Мы на службе, — отрезал Дроздов, усаживаясь на краешек дивана и стараясь не смотреть на женщину.

— Жаль, — улыбнулась Валентина уголками губ. — А я, с вашего позволения, выпью.

Она плеснула в один из бокалов тёмной, вязкой жидкости, поднесла к губам. Горелов сел напротив, достал папиросу, закурил. Молчание затягивалось. Валентина пила коньяк мелкими глотками, глядя на него поверх бокала. Глаза у неё были серые, как у самого Горелова, и в них плясали отблески торшера.

— Вы знаете, зачем мы пришли, — произнёс он наконец.

— Догадываюсь, — ответила она, отставляя бокал. — Вы из милиции. Вероятно, по поводу моих знакомых.

— Каких именно?

— Викентий Павлович Заславский. Игорь Дмитриевич Погодин. Я читала некрологи в газетах. Сердечная недостаточность. Очень печально.