Михаил Седов – Любвеобильная Смерть (страница 1)
Михаил Седов
Любвеобильная Смерть
Сердечная недостаточность
Серый свет декабрьского утра сочился сквозь немытые окна гостиницы «Интурист» на улице Горького, ложился на ковровую дорожку коридора одиннадцатого этажа бледными, словно разбавленными водой, пятнами. В воздухе стоял тот особый, гостиничный запах — смесь хлорки, которой только что протёрли пластиковые панели стен, и едва уловимого аромата дорогих сигарет, просочившегося из-за дверей номеров. Где-то в конце коридора хлопнула дверь лифта, и гулкий звук прокатился по пустому пространству, как камень, брошенный в колодец. Горничная Людмила, немолодая женщина с оплывшим лицом и руками, красными от постоянной работы с водой и порошком, толкала перед собой тележку, уставленную стопками казённого белья с синими печатями и пластиковыми бутылками с моющим средством. Колёсики тележки поскрипывали в такт её шагам, и этот скрип, монотонный и раздражающий, был единственным живым звуком в сонном утреннем безмолвии гостиницы.
Людмила остановилась у номера триста двенадцать. На ручке двери болталась картонная табличка с надписью «Просьба не беспокоить», выведенной по трафарету на трёх языках. Женщина нахмурилась. Постоялец, мужчина грузный, с одышкой и начальственными интонациями в голосе, заселился третьего дня и с тех пор почти не выходил из номера. Вчера вечером она видела, как к нему поднимался какой-то тип в сером плаще, но это её не касалось. Её дело — чистота, бельё, пепельницы. Она постучала костяшками пальцев в дверь — сначала тихо, потом громче. Тишина в ответ была такой плотной, что казалась физическим препятствием. Людмила достала из кармана фартука универсальный ключ, вставила в скважину, повернула. Замок щёлкнул с металлическим лязгом, дверь подалась внутрь, и в лицо горничной ударила волна спёртого воздуха, густо замешанного на запахе перегара, дорогого коньяка и ещё чего-то сладковатого, тошнотворного, что она не сразу распознала.
Номер был погружён в полумрак. Тяжёлые бархатные портьеры цвета запёкшейся крови были задёрнуты неплотно, и сквозь щель пробивался узкий луч мутного уличного света, рассекавший комнату надвое. В этом луче плавали пылинки, кружась в медленном, завораживающем танце. На журнальном столике у окна стояла початая бутылка коньяка «Арарат», два стакана, один из которых был опрокинут, и переполненная пепельница — ракушка из сочинского набора, в которой громоздились окурки с коричневыми фильтрами «Мальборо». Людмила сделала шаг вперёд и только тогда увидела его.
Мужчина лежал поперёк широкой кровати, застеленной казённым бельём с синими печатями. Он лежал на спине, неестественно выгнувшись, словно в последний момент пытался приподняться, но какая-то сила пригвоздила его к смятым простыням. Белая рубашка была расстёгнута до пояса, обнажая рыхлую, покрытую редким седым волосом грудь. Галстук — тёмно-синий, в мелкую искру — съехал набок, перекрутившись жгутом. Одна рука, с массивными золотыми часами «Полет» на запястье, была откинута в сторону, пальцы скрючены, словно он пытался ухватить пустоту. Другая рука прижималась к левой стороне груди, туда, где сердце. Глаза были открыты и смотрели в потолок — в них застыла гримаса крайнего удивления, смешанного с животным ужасом. Рот приоткрыт, нижняя челюсть отвисла, обнажая ровный ряд вставных зубов. На губах запеклась тонкая корочка слюны.
Людмила не закричала. Она прижала ладонь ко рту, чувствуя, как поднимается откуда-то из живота тошнотворный ком, и попятилась к двери. Тележка с бельём осталась стоять посреди коридора, как немой укор. Через минуту, показавшуюся вечностью, она уже трясущимися руками набирала номер администратора на служебном телефоне в подсобке. Голос её срывался на шёпот: «Там… в триста двенадцатом… кажется, мёртвый».
Спустя сорок минут номер триста двенадцать был наполнен людьми. Дежурный следователь прокуратуры, молодой ещё мужчина с прыщавым лицом и старательно нахмуренными бровями, ходил по комнате, стараясь не смотреть на тело. Он делал вид, что его интересуют обстановка, расположение вещей, но на самом деле просто не знал, куда деть глаза. Рядом с ним топтался эксперт-криминалист с чемоданчиком, из которого торчали пакетики для улик и порошок для снятия отпечатков. Врач «Скорой помощи», пожилой усатый мужчина в мятом халате, уже констатировал смерть и теперь стоял у окна, задумчиво разглядывая бутылку коньяка. Администратор гостиницы, лысеющий человечек с бегающими глазками и фамилией Борщёв, мялся в дверях, боясь зайти внутрь. Он беспрестанно вытирал потные ладони о полы пиджака и повторял, ни к кому конкретно не обращаясь: «Это ж надо, какой конфуз… Прямо у нас… Такой человек…»
— Фамилия, имя, отчество постояльца? — спросил следователь, не оборачиваясь.
— Заславский Викентий Павлович, — выпалил Борщёв, заглядывая в регистрационную карточку, которую держал в руках. — Заместитель начальника главка Министерства внешней торговли. Командировочное удостоверение… Номер люкс оплачен по безналичному расчёту…
Следователь поморщился. Министерство внешней торговли — это не просто ведомство. Это связи, это валюта, это такие люди, которые звонят не в прокуратуру, а сразу куда-то выше. Он подошёл к телу, наклонился, стараясь не вдыхать тяжёлый запах, и бегло осмотрел его. Никаких видимых следов насилия. Ни синяков, ни ссадин, ни крови. Только неестественная поза и это выражение удивлённого ужаса на лице.
— Что думаете, доктор? — обратился он к врачу.
Врач пожал плечами, не отрывая взгляда от бутылки.
— А что тут думать? Сердечная недостаточность. Острая. Видите, за грудь хватался. Возраст под шестьдесят, вес под сто кило. Коньяк, судя по всему, пил не первый час. Сердце не выдержало. Классика.
— А это? — следователь кивнул на опрокинутый стакан и второй, стоящий рядом. — Может, травил кто?
— Экспертиза покажет, — вяло отозвался врач. — Но, думаю, ничего там не найдут. Следов борьбы нет. Вещи на месте. Часы вон золотые не сняли. Кому он нужен был, травить его?
Следователь кивнул. Логика в словах врача была. Такие, как Заславский, умирают именно так — в гостиничных номерах, после возлияний, вдали от семьи. Сердце, изношенное годами кабинетной работы и обильных застолий, сдаёт внезапно, без предупреждения. Он отошёл к столу, взял в руки опрокинутый стакан, понюхал. Коньяк. Дорогой, ароматный. Никакого постороннего запаха.
— Ладно, — выдохнул он. — Оформляйте протокол. Пишите: предварительная причина смерти — острая сердечная недостаточность. Следов насильственной смерти не обнаружено. Тело в морг на Боткинскую, на вскрытие. Для порядка.
Борщёв за дверью облегчённо выдохнул и засуетился, отдавая распоряжения, чтобы тело выносили через чёрный ход, без лишних глаз. Иностранцы, живущие на этаже, не должны ничего заподозрить. Репутация гостиницы — превыше всего.
Тело Заславского, завёрнутое в казённую простыню, погрузили в неприметный фургон с красным крестом и увезли в морг Боткинской больницы. В номере триста двенадцать открыли окна настежь, выветривая запах смерти. Горничная Людмила, получившая внеочередной выходной и талон на усиленное питание, сидела в подсобке и пила чай с валерьянкой, глядя в одну точку. Всё шло своим чередом, как шло сотни раз до этого.
В прозекторской Боткинской больницы пахло формалином, карболкой и чем-то неуловимо сладковатым — тем особым запахом, который навсегда въедается в стены помещений, где работают со смертью. Лариса Ивановна, патологоанатом с двадцатилетним стажем, затянулась папиросой «Беломор» и выпустила струю сизого дыма в приоткрытую форточку. На улице моросил ледяной дождь, барабаня по жестяному отливу. В прозекторской горели лампы дневного света, заливая помещение мертвенным, белым сиянием, от которого кожа казалась зеленоватой.
На секционном столе лежал Заславский. Тело уже обмыли, и теперь он выглядел почти умиротворённым, если бы не та же гримаса удивления, застывшая на лице. Лариса Ивановна, сухощавая женщина с коротко стриженными седыми волосами и цепкими, умными глазами, надела резиновые перчатки и взяла скальпель. Она не любила суеты. Она любила точность. Её работа была сродни работе часовщика — нужно было разобрать механизм, найти причину поломки и зафиксировать её в протоколе.
Вскрытие шло по стандартной схеме. Грудная клетка, брюшная полость. Лариса Ивановна работала молча, изредка диктуя ассистентке, молоденькой девушке в очках, показатели для протокола. Сердце Заславского было увеличено, покрыто слоем жира — типичная картина для мужчины его возраста и образа жизни. Но что-то в нём привлекло внимание Ларисы Ивановны. Она нахмурилась, склонилась ниже, подсвечивая себе налобной лампой. Ткани миокарда имели странный оттенок — не равномерный синюшно-багровый, как обычно при инфаркте, а с мелкими, едва заметными желтоватыми вкраплениями. Словно кто-то рассыпал по сердечной мышце тончайший песок.
Она выпрямилась, сняла перчатки и закурила новую папиросу прямо в прозекторской, нарушая все мыслимые инструкции. Ассистентка привычно промолчала. Лариса Ивановна стояла, глядя на вскрытое тело, и в голове её крутилась одна и та же мысль. Она видела сотни, тысячи инфарктов. Она знала, как выглядит сердце алкоголика, сердце гипертоника, сердце человека, умершего от страха. Но такого она не видела никогда. Эти желтоватые вкрапления — что это? Посмертные изменения? Нет, на посмертные не похоже.