Михаил Полугаров – Инвентаризация (страница 2)
– Что с ними делают? С этими… конденсатами? – спросил Лев, и его голос прозвучал хрипло.
– Государство, – Шумилин отхлебнул из банки, – собирает. Через санитаров-«чистильщиков». Аккуратно, как пылесосом. Зачем? Две версии. Официальная: утилизируют, как биологически опасные отходы. Неофициальная… – он понизил голос, хотя вокруг никого не было, – …их скупают.
– Кто?
– Ну, Каталогер, проснись! – Шумилин развел руками, чуть не смахнув папку. – Рынок! Черный, естественно. Есть спрос – будет предложение. Одни богатые старики платят бешеные деньги, чтобы вколоть себе грамм беззаботности из юности. Другие – чтобы почувствовать праведный гнев, которого им не хватает, чтобы заткнуть конкурента. Третьи коллекционируют, как марки. «А у меня есть вина 98-го года, в ампуле, помнишь, тогда дефолт был…» Это же роскошь, понимаешь? Последняя настоящая роскошь – чужая, нерастраченная эмоция.
Лев сглотнул. Его пиджак внезапно стал тяжелым.
– И… как он работает? Этот рынок?
– Как все нелегальное. Есть поставщики – те же «чистильщики», или ушлые медики из коррекционных центров, которые недозамораживают эмоцию и снимают «пенку». Есть курьеры – обычно подростки с чистой биографией, их не проверяют. Есть лаборатории, где конденсаты очищают, сортируют, разливают в ампулы. Есть дилеры. И есть аукционы. В darknet, в закрытых клубах. Слышал про салон «Старая Кожа» в банях на Пыхте? Так вот, это цветочки. Есть вещи и посерьезнее.
Лев почувствовал, как мир, который он знал, раскалывается на две части. Официальную, серую, и эту – криминальную, живую, ужасную.
– А если… если не сдавать этот конденсат? Если оставить себе?
Шумилин посмотрел на него долгим, пронзительным взглядом. Пьяная муть внезапно исчезла из его глаз.
– Тогда ты становишься мишенью. Для государства – опасный накопитель неучтенных аффектов. Для рынка – неконтролируемый поставщик. И тебя, друг мой, отожмут. Сначала вежливо. Потом – не очень.
В тишине архива Лев услышал, как из его кармана доносится еле слышный, но отчетливый писк – будто конденсат почуял опасность.
Шумилин услышал тоже. Его брови поползли вверх.
– Оно… живое?
– Оно звенит, – выдавил Лев.
– Бля…, – снова сказал Шумилин, но уже с оттенком уважения. – Да ты не на конденсат наткнулся. Ты на ядро напал. Чистый, незамутненный аффект. Такое бывает, когда утрата… тотальная. Когда человек не просто разучился чувствовать, а выплюнул это чувство с корнем. Покажи.
Лев, дрожащей рукой, достал из кармана платок, в который был завернут конденсат. Развернул. Слеза лежала на ладони, переливаясь в свете лампы дневного света. Её тихий звон заполнил комнату.
Шумилин присвистнул, не сводя с нее глаз.
– Красиво. И чертовски опасно. Это не просто вещь, Каталогер. Это – дверь. В чужую душу. И, судя по всему, ты уже приоткрыл ее.
– И что мне делать? – спросил Лев, и в его голосе была настоящая, детская беспомощность.
Шумилин откинулся на спинку стула, задумался.
– Варианта три. Первый – отнести в ИПК, сказать «нашел на полу», и надеяться, что они просто похвалят за бдительность. Но с таким ядром… они тебя в ту же секунду возьмут на карандаш как сенситива. Второй – найти дилера и продать. Получишь кучу денег, но потом к тебе будут приходить снова и снова. Третий…
Он замолчал.
– Третий?
– Третий – отнести ей. Той, от кого это отвалилось. Иногда…, иногда это помогает. Не вернуть, нет. Но… замкнуть круг. Конденсат может рассосаться. А человек… ну, станет чуть менее пустым. Теоретически.
– Ты веришь в эту теорию?
– Я верю только в то, что вижу в этой банке, – мрачно сказал Шумилин. – Но я знаю, что есть те, кто верит. И они ходят по краю. Как канатоходцы.
Лев снова завернул слезу в платок. Звон стих, превратился в едва ощутимую вибрацию.
– Где найти дилера? – спросил он, уже почти зная ответ.
– Через меня, – Шумилин усмехнулся. – У меня есть… контакты. Но я тебе не советую. Ты не из этого теста, Каталогер. Ты – архивариус. Твоя стихия – пыль и порядок. Там, на рынке, царит первобытный хаос. Тебя сожрут. По-моему, тебе надо к ней. К художнице. Сделать по-человечески. Как в старые, дурацкие времена.
Он прав. Лев это чувствовал костями. И этот выбор – между безопасной сделкой с системой, прибыльной сделкой с преступностью и бессмысленным, рискованным человеческим поступком – был его первым настоящим экзаменом.
– Дай адрес Репиной, ну этой, заявительницы №3871-А – тихо сказал Лев.
Шумилин, не глядя, по памяти, нацарапал что-то на клочке бумаги от старого дела.
– Держи. И, Лев…
– Что?
– Будь осторожен. Если почуешь, что за тобой следят… выбрасывай эту штуку в первую же канаву. Душу свою продать всегда успеешь. А вот выковырять её из чужих рук – уже нет.
Лев взял бумажку, кивнул и вышел из архива. В кармане снова зазвенело. Теперь это звучало не как угроза, а как компас. Указывающий на чужую боль, в которую ему предстояло войти.
1.3. «ДОРОГА К РЕПИНОЙ»
Машина Льва Матвеевича была такой же невзрачной, как он сам: серая, немолодая, пахшая бензином и старой резиной. Он вырулил из подземного паркинга Бюро в вечерний поток. Город раскрылся перед ним не как живой организм, а как сложная инженерная система, давно отлаженная для тихого угасания.
«Куда это всё катится?» – мысль пришла сама собой, под аккомпанемент тихого звона в кармане. Он смотрел на рекламные щиты. Один, огромный, светился успокаивающей лавандовой полоской и слоганом: «Ваше спокойствие – наш приоритет. Доверьтесь „Куполу“». Идеальный кадр для отчета о благополучии. Городская среда демонстрирует нулевую динамику. Нулевая динамика. Не жизнь, а идеально выполненный график угасания.
«Оно не катится, – думал Лев, лавируя между одинаковыми седанами. – Оно никуда не катится. Оно стоит. Монументально и прочно. Как бетонная плита, которую медленно, сантиметр за сантиметром, опускают сверху на муравейник.
Цель – не раздавить. Цель – прижать. Чтобы каждый муравей знал свою ячейку, свой маршрут от дома до работы и обратно, и чтобы у него не возникало дурацких мыслей полетать или построить башню выше разрешенной. А чтобы мысли не возникали, проще всего вынуть из головы мотор, который гонит их вверх – любопытство, восторг, злость, тоску. Оставить только удовлетворение от хорошо выполненной работы по переносу соломинки из точки А в точку Б.
Идеальный работник. Идеальный гражданин. Идеальный, прости господи, потребитель. Он не бунтует. Он покупает успокоительное и смотрит сериалы про то, как другие, неправильные люди, еще чувствуют. Это и есть прогресс. От человеческой кухни с ее дымом, чадом, скандалами и объятиями – к стерильной, тихой, вечной микроволновке, которая разогревает готовые, безопасные, безвкусные порции «опыта». Государство-микроволновка. Поставил – пикнуло – съел. Не обожжешься. Не отравишься. Не насытишься».
Он вспомнил Шумилина с его банкой. «Вот и ответ. Кто не влезает в микроволновку – тот варится в собственном соку. В банке. Сам. Пока не выкипит».
На светофоре рядом остановился автомобиль «скорой психокоррекции» – белый фургон с мягкими, обтекаемыми формами, похожий на гигантскую таблетку. За тонированными стеклами ничего не было видно. Льву стало не по себе. «Мобильная «стиральная машина» для душ, – подумал он. – Приехали, загрузили, отстирали от чувств, отжали, выдали обратно – чистенького, свежего, стерильного».
Конденсат в кармане вдруг отозвался не звоном, а теплой, пульсирующей волной. Лев вздрогнул. Это было не извне. Это было изнутри. Как будто слеза, прижатая к телу, просочилась сквозь ткань и запустила в его кровь каплю чужого, но теперь уже общего чувства. Не восторга. Чего-то другого.
Он рискнул, остановившись в безлюдном переулке. Вынул платок. Слеза лежала на ладони, чуть помутневшая. Он осторожно коснулся её подушечкой пальца.
И его накрыло. Не яркой вспышкой, а наползающей тенью.
Это была тоска Анны Репиной. Не по прошлому, а по будущему, которое не наступит. По картине, которая не получится. По красоте, которую видишь, но не чувствуешь. По собственным рукам, которые стали просто инструментами.
Лев дернул руку, разорвав контакт. Он сидел, тяжело дыша, глядя на трясущиеся пальцы. Это было не воспоминание. Это была инъекция. Ему ввели чужую тоску прямо в кровь, и его собственная, давно похороненная, отозвалась ей, как гнилой зуб на холодное.
Паника накатила холодной волной. Что это? Заражение? Он подхватил её чувство, как вирус? Он теперь – что, ходячий эмоциональный шприц?
Мысли метались, цепляясь за профессиональные термины, пытаясь упаковать ужас в знакомые формулировки.Не эмпатия. Контактная передача. Не со-чувствие. Заимствование аффекта. Одалживание.
Слово «одалживание» повисло в сознании, холодное и точное.
Да. Он взял её тоску напрокат. На несколько секунд. А что, если… Мысль, как нож, блеснула на грани паники: а что, если можно не только брать? Что, если можно… передать обратно? Не конденсат, а живой импульс? Утешение? Ярость? Любой вирус, который в тебе есть?