Михаил Полугаров – Инвентаризация (страница 1)
Михаил Полугаров
Инвентаризация
Глава 1. Слеза
1.1. Заявление № 3871-А
В Патентном Бюро Аффектов пахло тем, что Лев Матвеевич Каталогов мысленно называл «запахом законченных дел». Нафталином от картонных папок, пылью от реестров, дохлой мушкой в плафоне и сладковатым, как прокисший компот, дыханием кондиционера, который лечил воздух от самой возможности быть свежим.
Лев Матвеевич заполнял журнал учета. Ручка скрипела. Часы на стене, квадратные и белые, как табуретка, отсчитывали секунды с тихим, настойчивым щелканьем. Это был звук идеального порядка. Он ему нравился. В этом щелканье не было ни капли тоски, ни грамма нетерпения. Только чистый, обеззараженный ход времени от одного события к другому. Событиями были заявления.
Само Бюро было порождением великой государственной иронии. Лет тридцать назад оно патентовало изобретения: вечный двигатель, шапку-невидимку, состав для превращения воды в бензин. Ничего не запатентовало, конечно. А потом, когда началась Великая Нормализация и по городу пополз слух о «пропажах чувств», чиновникам срочно потребовалось куда-то пристраивать заявления граждан. Бюро перепрофилировали. Теперь здесь регистрировали утраты иного рода. Лев Матвеевич считал это глубоко символичным: страна, которая когда-то жаждала изобрести будущее, теперь аккуратно архивировала его обломки.
Перед ним лежало Заявление № 3871-А. Бланк, отпечатанный на сероватой бумаге, в клеточку. Лев Матвеевич читал вслух, привыкая к формулировкам, как к новой, неудобной одежде.
– «Заявитель: Анна Сергеевна Репина… художник-реставратор… Сообщает о безвозвратной утрате аффекта…»
Он сделал паузу, отхлебнул чаю, налитого в крышку от термоса. Жидкость была холодной и горькой, как осадок от вчерашнего дня.
– «Наименование аффекта…» – он вслушался в слова, выведенные нервным, цепляющимся за клетки почерком. – «Чувство благоговения».
Лев Матвеевич фыркнул. Благоговение. Какое-то церковное, архаичное слово. Из словарей. Он представил себе эту Репину: немолодая, в очках, с вечно поднятой бровью. Художники были худшими заявителями. Они всегда драматизировали. «Утратила чувство благоговения». Наверняка это означало, что перестала восхищаться собственными картинами или разлюбила оперу.
Он дочитал причину обращения. «
«Не можем», – мысленно, но без злобы ответил Лев Матвеевич. Он взял тяжелую печать «ПБА. ПРИНЯТО», прокатал ее по штемпельной подушке, смазанной черной, как старая кровь, краской, и с глухим, влажным чпоком поставил оттиск на заявлении. Процесс был завершен. Заявление отправится в архив, потом, возможно, в статистическую выборку. Анна Сергеевна Репина получит официальное письмо с рекомендацией обратиться в один из центров «психогигиены» для «адаптации к новому эмоциональному ландшафту». Дело закрыто.
– Благоговение, – скучно, просто чтобы заполнить тишину, произнес он вслух, убирая бланк в папку.
И в этот момент его ударило.
Это не было больно. Это было погружение в теплую, густую, волну. Воздух дрогнул и наполнился запахами: пыльный бархат, скипидар, старая олифа, воск и тончайшая, едкая пыль позолоты. В ушах, поверх щелканья часов, возник звук – легкий треск, словно ломается сухая корочка хлеба. И за всем этим – чувство. Оно ворвалось в него, как нахальный кот в чужую квартиру, и устроилось в груди горячим, сжимающимся комом. Это был восторг. Тихий, слепящий восторг. Детский. Перед ним, как наяву, встал образ: огромная, темная доска, а на ней – лик, проступающий сквозь время. И нежность к каждой отколовшейся чешуйке лазури, к каждой трещинке-морщинке. И мысль, ясная, как удар колокола:
Это длилось мгновение. Меньше секунды.
Волна отхлынула. Запахи испарились. Восторг лопнул, как мыльный пузырь, оставив после себя странную, щемящую пустоту – словно у него самого что-то вынули из грудной клетки.
Лев Матвеевич замер. Рука, все еще державшая папку, слегка дрожала. Он медленно обвел взглядом кабинет: сейф, стеллажи, портрет основателя Бюро, скучающего вида мужчины. Все было на своих местах. Тишина. Только часы щелкали.
Он провел ладонью по лицу. Усталость. Работа с документами. Воздух спертый. Галлюцинация. У него, циника и педанта, случилась синестезия на почве профессионального выгорания. Вот и все. Следовало бы сходить к врачу. Или выпить.
Он потянулся к термосу, чтобы долить чаю, и вдруг увидел.
На сером линолеуме стола, прямо поверх оттиска печати «ПРИНЯТО», лежала слеза.
Она была не водянистой, а густой, как смола, и абсолютно прозрачной. Внутри ее, словно в миниатюрной линзе, играл и переливался отраженный свет лампы, дробясь на микроскопические радуги. Она не растекалась. Она была идеальной сферой. И она тихо звенела. Звон был тонкий, высокий, как звук от проведенного пальцем по краю хрустального бокала. Звон ушедшего восторга.
Лев Матвеевич осторожно, как бомбу, поднес к ней палец. Не прикасаясь. Сфера отозвалась чуть более высоким звуком. А в голове, еле уловимо, мелькнул обрывок:
Он отдернул руку. Сердце застучало где-то в горле.
Это было не выгорание.
Это было нечто.
И оно лежало на его столе, посреди обычного вторника, как самый нелепый и самый страшный служебный инцидент за всю его карьеру.
Внизу, в папке, безмятежно лежало Заявление № 3871-А. Теперь он знал, что оно не просто «принято к сведению».
Оно – пришло в гости.
1.2. «КОЛЛЕГА ПО КОРПУСУ „Б“»
После работы Лев Матвеевич всегда задерживался на полчаса. Это был ритуал: допить остывший чай, сложить бумаги в идеальный прямоугольник, протереть стол тряпкой, которая пахла пылью и ветхостью. Сегодня ритуал был нарушен. Конденсат лежал в кармане его пиджака, и каждый его шаг отзывался тихим, ледяным звоном у ребер. Казалось, весь кабинет навострил уши и слушает этот звук.
«Выбросить, – приказывал себе внутренний голос, разумный и трусливый. – Выйти в коридор, засунуть в урну у лифта, разжать ладонь и забыть. Как страшный сон».
Но он не смог. Не смог даже вынуть из кармана эту хрустальную слезу. Она была как живая. Как котенок, которого несешь утопить, а он тихонько мурлычет тебе в ладонь.
Лев тяжело вздохнул, натянул пиджак – звон стал чуть глуше – и вышел в коридор. Бюро было пусто. Только где-то в дальнем конце, за дверью с табличкой «Архив. Корпус Б», горел свет. И оттуда тянуло запахом – не вездесущей пыли, а старого портвейна и цинизма.
Именно туда, почти не думая, и направился Лев. Туда, где сидел Владислав Германович Шумилин, коллега, которого в Бюро терпели только потому, что он знал архив как свои пять пальцев и мог найти любое дело за три минуты, даже в состоянии, которое он сам называл «умеренной степенью просветления».
Дверь архива была приоткрыта. Лев заглянул внутрь. Шумилин, длинный и костлявый, как скелет в дешевом костюме, сидел за столом, заваленным папками. Перед ним стояла литровая стеклянная банка из-под соленых огурцов, наполненная мутноватой жидкостью цвета чая. Он что-то бормотал, водя пальцем по строчкам в деле.
– Инвентаризация подкралась незаметно, – сказал Лев, стуча костяшками пальцев по косяку.
Шумилин поднял голову. Его лицо было землистым, а глаза – невероятно живыми, острыми, как у пьяного ворона. Он не удивился.
– А, Каталогер. Чую, не с добрым визитом. Заходи, садись. Только чур, не читать мораль. Мое просветление – дело сугубо духовное и не подлежит обсуждению в рамках трудового распорядка.
Лев вошел и прикрыл дверь. Звон в кармане, казалось, затих в присутствии этого хаоса.
– Нужен совет, Влад, – выдохнул Лев, опускаясь на стул.
– Совет? – Шумилин хмыкнул, отхлебнул из банки и поморщился. – Я даю только один совет: не рождаться. Но ты, я смотрю, опоздал. В чем проблема? Начальство решило, что ты слишком эмоционально устойчив и пора тебе пройти внеплановый аудит?
Лев помолчал, выбирая слова. Сказать правду было безумием. Но Шумилин был единственным человеком в этом здании, кто смотрел на систему не с благоговением или страхом, а с глубоким, химически чистым презрением.
– Представь, – начал Лев осторожно, – что кто-то принес заявление… ну, скажем, об утрате чувства. А потом… это чувство материализовалось. В виде предмета.
Шумилин перестал жевать воздух (когда у него не было сигарет, он жевал воздух) и уставился на Льва.
– Материализовалось. Интересно. И в какую форму отлилось? Благоговение в нимб? Ревность – в ржавый гвоздь? Ностальгия – в комок кошачей шерсти и запахом пирогов?
Льва бросило в жар. Он кивнул, не в силах выговорить слово «слеза».
– Бля…, – с почти профессиональным интересом протянул Шумилин. – Так тебе и надо, архивариус. Попал. Это же конденсат. Эмоциональные отходы. Шлак души.
– Ты… знаешь?
– В этом здании знают все, кто не уперся лбом в инструкцию. Только не говорят. Потому что за разговоры отправляют на принудительную психогигиену. А после неё, – он ткнул пальцем в свой висок, – тут либо вакуум, либо каша. Я выбираю своё «просветление». Оно хоть родное.