Михаил Плотников – Не с любовью пишется раздельно (страница 113)
И всегда быть на стороне ученика. Всегда.
Никогда не ругать детей в присутствии посторонних.
Хочешь сказать – скажи, оставь отдельно родителя и скажи ему с глазу на глаз.
И попытайся найти выход вместе.
Но чего-то зашел я в дебри научные.
Не об этом хотел рассказать.
Первое ж собрание у меня! Помните?
Детишкам 10–11!
А сколько лет их мамам? Учитываем только тех, у кого первый ребенок.
28… 29…30…?
Молодые и красивые.
Многие уже не замужем!
Многие еще!
И вот они все передо мной.
За школьными партами.
Клянусь, тогда я не думал об этом!
Страстно говорил о наших целях и задачах.
Давал какие-то советы и рекомендации, отвечал на вопросы.
И казалось мне по завершении этого действа,
что сделал все правильно, что выглядел мощно и профессионально!
«Наивно это и смешно», но…
Расходились все довольные друг другом.
С планами на будущее.
Крещение родительским собранием было пройдено!
Но, как оказалось, это еще не конец истории.
Финал ждал меня несколько лет спустя.
И какой финал! Чехов бы позавидовал!
Гоголь бы пьесу написал,
если б Пушкин ему рассказал!
Уже закончилась моя педагогическая карьера.
Уже началась радийно-сценическая жизнь. Появилась кое-какая популярность на уровне родного города.
И как-то солнечным осенним днем в уличном волгоградском кафе встретил я одну из мам, из тех молодых мам, которые сидели за партами в памятный день первого собрания.
Сидели и слушали классного руководителя своих детей, которому казалось, что увлек он их педагогическими идеями и планами, что думают эти мамы только об этом.
Потом-то мы часто виделись – то на собраниях, то на мероприятиях, то в книжном магазине, где и работала эта милейшая женщина. Я был тогда и остаюсь сейчас большим любителем книжных магазинов.
Мы с Людмилой Анатольевной имя отчество не изменено) примостились за столиком, пили кофе и неспешно разговаривали о том, о сем.
О ее выросшей и поступившей в университет дочери, которая до сих пор вспоминает мои уроки.
О книгах, которые читает ее младший сын по совету сестры.
Я что-то говорил про радио. Хвастался наверное.
И было нам комфортно и по человечески тепло.
И тут спросила меня собеседница, а помню ли я то собрание.
Ту первую встречу с родителями.
И посмотрела как-то по-женски. С поволокой.
Помню ли я? Конечно.
Как же это забудешь.
А следующий вопрос заставил меня слегка поднапрячься.
– А знаете ли, Михаил Самуилович, о чем мы думали на этом собрании со своей соседкой…
– Нет, говорю, не знаю!
А у самого в голове мысли разные вертятся. А собеседница продолжает.
– Мы сидели с моей подругой в среднем ряду за третьей партой. С Эллой (мама еще одной ученицы).
Две молодые, красивые. Одна замужем, вторая разведена.
А перед нами, в двух метрах, прямо возле доски симпатичный, харизматичный, молодой и стройный, да и одет хорошо.
Сработали, думаю, костюм и галстук, ой сработали…
И этакий красавец перед нами дефилирует и учит, как детей наших нам же и воспитывать.
Он ходит, а мы его не слушаем,
а раздеваем – одеваем, раздеваем – одеваем…
Вместе, вдвоем с Эллой.
И тихонечко делимся впечатлениями.
– В каком это смысле? – интересуюсь.
– Да в самом прямом, в женском – раздеваем и одеваем, раздеваем и одеваем.
И ни о чем другом думать не можем и не хотим. Симпатичный ведь!
Слышали бы Вы нас в тот момент…
Вспоминает, краснеет и смеется, по-доброму так…
– Надеюсь, что не обиделись на нас за это признание. Не слушали мы Вашей пламенной педагогической речи, не до этого нам было. Нашлось дело поважнее.
Улыбнулась, руки моей коснулась слегка, попрощалась и ушла, оставив меня в полном недоумении.
А я, грешным делом, уверен был, что достиг целей на том самом собрании.