Михаил Пиотровский – Хороший тон. Разговоры запросто, записанные Ириной Кленской (страница 14)
Всему есть время и место, а самое главное – и верующие хороши, и неверующие хороши, и никто не должен никому мешать иметь свою точку зрения.
А я?
В ощущениях знаю, что существует Высшее существо и высшие законы. Знаю, что с Высшим существом можно иметь определённый контакт. Знаю, что можно в иное мгновение почувствовать Его присутствие. Всё-таки я гуманитарный человек, а у нас (гуманитариев) дважды два – не всегда четыре: может быть и пять, и шесть.
Я – директор Эрмитажа. Горжусь, ценю, дорожу этим званием, но иногда… хочется в пустыню: ночью смотреть на звёзды, слушать, как шуршит песок, наслаждаться советами мудрецов и мечтать быть хорошим востоковедом.
Однажды ученики шейха Накшбанда попросили показать чудо. Он ответил: «Все мои чудеса наяву. Вот, полюбуйтесь – несмотря на такое множество грехов, я до сих пор стою на ногах и хожу по земле. Разве есть чудо большее, чем это?!»
Вечер второй. Имена
Из разговора с сотрудником Эрмитажа: «Тяжёлое было время – скандалы, слухи, сплетни… очень агрессивная, злобная обстановка вокруг Эрмитажа. Назначили пресс-конференцию… много пришло озлобленных журналистов – все жаждали крови, разборок, скандала. Помню, как из кабинета вышел Михаил Борисович – бледный и страшно спокойный. “Ну, что ж, пора – пошли на войну”».
На войне как на войне. Главное – надо думать, как сделать скандал правильным и полезным, но что бы в мире ни происходило – музеи всегда на передовой линии борьбы за культуру, борьбы против ограниченного, примитивного взгляда на жизнь, искусство. Век ставит труднейшие вопросы, и часто считается, что сложные проблемы можно решать быстро и просто. Это большая ошибка – она может спровоцировать большие культурные катастрофы. Нужно научиться выживать, а чтобы выжить – надо понимать всю сложность мира, его хрупкость. Поверьте, простых, лёгких решений нет и никогда не будет.
Я не слишком сомневался, когда мне предложили стать директором Эрмитажа. Но прошло немного времени, и я в ужасе стал себя спрашивать: «Зачем?! Куда я ввязался?!» У меня сложилось ощущение полной катастрофы, и было отчаянно непонятно – как выбираться из всего хаоса проблем. Оставалось одно: сжать зубы и работать, а дальше – Бог поможет.
Несколько лет приходилось тяжело – настроение было мрачное, но у меня такой характер: если решил – иди. Нет никаких смелых поступков – просто я стараюсь сделать всё то, что считаю нужным, и говорить то, что считаю нужным говорить. У меня правило: если нет внутреннего ощущения, что ты должен что-то сказать – лучше сиди и молчи, но если чувствуешь необходимость и серьёзность – не бойся, говори и никогда не жалей о том, что сказал или сделал.
Когда я стал директором – не было ничего: ни денег, ни особенных условий. Всё рушилось, но была свобода – знаете, я понятия не имел, что чего-то нельзя. Всё было можно, ничего не запрещалось. Сейчас я очень хорошо знаю, чего нельзя: законы, запреты, прокуратура. Сложно, конечно, но уже понимаешь: я по-прежнему ценю смелые, неожиданные, «невозможные» идеи и проекты.
Мой отец, Борис Борисович Пиотровский, хотел написать своеобразную хронику директорства Эрмитажа – историю жизни людей, решившихся возглавить лучший в мире музей: понять их решения, ошибки, удачи. Некоторые судьбы вызывают у меня огромный интерес. Как они справлялись с грузом проблем и ответственности, сомнениями, что их восхищало, а что угнетало? Мне было любопытно размышлять над проектом отца о судьбах директоров Эрмитажа. Их судьбы, может быть, – ответ на мои сегодняшние вопросы. Сомнений и тревог, поверьте, хватает.
Степан Александрович Гедеонов… первый директор Эрмитажа. «Жизнь, – говорил он, – увлекательное приключение». Он был из очень известной и влиятельной семьи, его отец – Александр Михайлович Гедеонов – почти четверть века служил директором Императорских театров обеих столиц, и сын получил эту должность по наследству.
Считается, что я занял пост директора Эрмитажа тоже по наследству, мне любят напоминать: династия Пиотровских тиранит Эрмитаж больше полувека, захватили власть и никого не подпускают. Обидно? Раздражает? Я спокойно отношусь к ненависти, сплетням и недоброжелателям. Я их не замечаю, вернее, научился не замечать. А главное – нельзя реагировать ни на какие провокации. Да, я директор и сын директора.
Мне кажется, что смысл жизни – не только поддерживать эту остроумную инициативу, когда-то начатую, но и в том, чтобы постараться прожить её достойно, попытаться быть достойным своих предков, предшественников, и ощущать их влияние, чувствовать, что они довольны тобой, твоими поступками. Мы продолжаем жизнь тех, кто был перед нами, и может быть, смысл в том, чтобы с честью сменить их и подготовить что-то для тех, кто придёт нам на смену. Наверное, как-то так…
Жизнь… она даётся, она – дар, она начинается и должна закончиться, но многое зависит от нас, наших дел, поступков, мыслей. Какой мы сделаем нашу жизнь, такой она и будет.
Моё директорство, конечно, случай уникальный: никогда не было, чтобы сын занял высший пост после отца и возглавил такое грандиозное и сложное учреждение, как наш Эрмитаж. В советское время близкие родственники не могли работать вместе под одной крышей, поэтому больше двадцати лет я провёл в Институте востоковедения Академии наук, прошёл долгий путь от лаборанта до ведущего научного сотрудника. Помогал ли мне отец? Конечно: и помогал, и поддерживал, и всегда во всём был опорой – надёжной опорой, но никогда не старался «подсобить родному человеку», никогда никаких поблажек, продвижений, блата, звонков «кому надо и куда положено». Эти начальственные импровизации в нашей семье презирали.
Я смотрел, как папа живёт, как общается, как сердится, как принимает решения, как справляется с собой, как преодолевает трудности. Например, он с рождения сильно заикался, говорил с трудом, поэтому доклады за него читали друзья. Его такое положение, конечно, сильно раздражало и угнетало, и он принял решение – избавиться от заикания. Долго, трудно, мучительно, но смог преодолеть беду, научился не заикаться. Как? Желание, труд и сила воли. Он говорил: «Археология – удивительный образ жизни. Это путь, который учит смирению и терпению. Нужно долго искать, терпеливо искать – тогда найдёшь, откроешь, поймёшь». Согласитесь, мудрое правило жизни.
У меня в кабинете – грустный портрет Бориса Борисовича, один из последних, перед уходом… Он смотрит на меня печально и нежно. Отец руководил Эрмитажем 26 лет, много видел, много пережил, а в те, последние свои годы мучительно переживал новые веяния. Страшно, когда в культуру, в музей вторгаются политика, бизнес и меняют всё беспощадно и резко. В музей вторглась улица – борьба самолюбий, амбиций, комплексов… деньги, предательство. Другой мир – чуждый миру музея. Отец не выдержал – в 1990 году случился инсульт, через несколько месяцев его не стало. Он был из тех людей, которые не умеют болеть, а когда процесс начинается – не остановить. Всё кончилось мгновенно.
Я никогда не мечтал работать в Эрмитаже, а когда предложили – был горд, удивлён и растерян: начинать совсем новую жизнь, новые отношения, от многого отказаться – привычный ритм жизни ломался. Я, конечно, размышлял, но надо сказать, недолго. Мне казалось, что я нужен музею. Отец говорил: «Эрмитаж сам решает, кого оставлять, а кого отвергать». Я не испугался, принял предложение и стал первым замом по научной работе. Директором после ухода Бориса Борисовича назначили Виталия Александровича Суслова, очень достойного человека. Прошло полгода, однажды прихожу на работу – на столе приказ о моём назначении директором Эрмитажа. Сложная, я бы сказал, мучительная ситуация. Как быть с Сусловым? Как поступить, не причинив ему сильной боли, не унизив, не обидев? Положение по-человечески невероятно трудное. Мы поговорили, и к моему счастью, Виталий Александрович понял всё и принял моё предложение стать научным консультантом при дирекции. Мы сохранили и человеческие, и научные отношения, хотя, конечно, подобные решения никому легко и без последствий не даются – всё-таки это болезненная рана.