Михаил Павлов – Листая старые тетради (страница 3)

Дрожу всем телом, холодно. Вторые сутки на перегоне, без еды, без питья, без сна. И неизвестно, от чего страдаешь больше.

Апатия. Все истомлены, все устали. За ночь находили больше тридцати километров в снегу и по снегу, разъезжающемуся под ногами как кисель. От пилы тянет мышцы шеи, трикотажные перчатки давно уже выброшены, да и что с них толку, промокли сразу, не греют. Куртка тоже что есть, что нет, промокла насквозь. Со штанов идёт пар, сохнут на теле, другого тепла нет.

Сколько же может выдержать человек? Есть ли предел его возможностям, его терпению? Что сейчас, война? Великая стройка, для того чтобы поднять стану из разрухи? Вроде бы нет. Тогда для чего всё это?

– Когда же мотовоз придёт? – Ванька, молодой монтёр, псковский, дрожит, как и я. Лицо бледное, губы синеватые. – Нет, приеду домой, уволюсь, это не работа, это концлагерь какой-то…

– Да, жизнь бекова… – вторит ему Саня, – хоть бы чайку горяченького попить.

– Точно, попить и поесть, а потом поспать, – добавляет Ваня. – Дядя Миш, как думаешь, скоро мотовоз придёт, замёрзли ведь.

– Не знаю, – признаюсь я, – вон, у начальства спроси.

А начальство стоит в стороне, думу думает, по телефону говорит. Да и как тут не будешь думать, пять перегонов без электроэнергии, задержали сто один поезд на девяносто три часа. Всё на контроле у Москвы, голова слетит, оглянуться не успеешь. Ведь главное, чтобы поезда ходили, чтобы везли уголь и нефть, древесину и прочее, что уже давно не принадлежит народу, а принадлежит тем, кто не знает, как всё это достаётся. Главное доход, главное прибыль, а остальное не важно. Как, какой ценой – не имеет значения. А мы что – человеческий ресурс, такой же товар, который продаётся и покупается, за который назначена цена, и который надо использовать по максимуму, а придёт в негодность – заменим другим.

– Викторыч, – кричу я начальству, – когда мотовоз будет, замёрзли?

– Должен быть уже…

Должен, да не обязан. Из Беглова в Полу идут товарняки, один за одним. Лучше бы работать тогда, согрелись бы хоть немножко.

– Саня, пойдём костёр запалим, погреемся.

Идём к ёлкам.

– Ванька, захвати бензин, – кричит Санёк.

Сухие еловые ветки быстро схватились огнём, немного времени и появились первые угли. Подкидываем сушняка. Люди теснятся у огня, жадно вдыхают тёплый воздух, пытаются просушить перчатки, штаны, погреться. Подходит и Викторыч. Тоже замёрз.

Замечаю, что кожа на руках красноватая, руки припухли, подмёрзли, значит. Но это не страшно, главное, не побелели, и пальцы нормально гнутся. Тянусь к теплу, соловею. Только бы не уснуть. Уснёшь и упадёшь лицом вниз, в костёр, никто подхватить не успеет, все полусонные. Старорусские, вон, третьи сутки здесь. Но они хоть домой заезжают, переодеваются в сухое. Своя машина, да и Старая Русса в сорока километрах, не так и далеко. Вот следующий перегон, Беглово – Кневицы, по железке одиннадцать километров, а по грунтовке сто сорок три. Так что сорок километров – это пустяк.

Помимо воли глаза слипаются, полудрёма, сладкое состояние между сном и явью. И уже бегут перед внутренним взором картинки…

А как начинался прошлый день, ведь неплохо начинался! Подумаешь, съездить в Лозовицы выровнять опору. Главное, назад привезут, не надо до шести часов плясать вокруг пустой дежурки. Поднимаюсь на деревяшку, вяжу провода. Звонок. Ехать в Валдай, срочно. Я и Саня Медведев. Тоскливо вдруг стало на душе. Я хоть домой забегу на пару минут, а Санька в ста пятидесяти километрах от дома.

Через три часа мы уже в Порхове. Пересаживаемся в другую машину и едем дальше, в неизвестность.

Уазик привычно шуршит шинами по асфальту. Под звук колёс невесёлые думы, что да как? Знаем мы эти валдаи, бывали уже не раз. Мокли под дождями, ночевали в подвале вокзала, двенадцать человек на пяти койках, немытые, мокрые, грязные, пропахшие кострами. Богом забытое место…

Очнулся от забытья. У Сани горит сапог. Толкаю его, бужу.

– Чёрт, чёрт! – тушит сапог снегом.

Грелись недолго. Гудок мотовоза. Выходим на железку.

Мотовоз остановился, забираемся на «броню». На платформе жмётся от холода подкрепление. И наши тоже, новосокольнические и великолукские. Радуемся знакомым лицам, здороваемся. А лица у них, наверное, такие же, как были у нас вчера, отрешённые, в глазах ожидание.

Их подняли в двенадцать ночи, они ехали до утра, и вот сейчас, в двенадцать дня, они перед нами, в сухом, сытые, кое-как, но выспавшиеся. Сегодня на их плечи ляжет основная работа. Мы уже выдохлись.

Разгружаемся на станции Беглово. Господи, зачем они всё это привезли с собой… Тоскливо смотрю на кучу инструмента, выгруженную на перрон. Как это всё нести по перегону? Да ещё с работой…

Обвешался как новогодняя ёлка. «Лягушку5» в карман желтка6, Блок Бубновского7 повесил на другой карман, пусть уж по ноге бьёт, да всё не в руках нести, сумку с ключами за спину, и что туда Чебыкин напихал, килограммов десять, не меньше, монтёрский пояс на плечо, сумку с изолирующей штангой в руку, канистру с бензином в другую.

– Михаил Николаевич, проходите вперёд, показывайте, где пилить, – командует Викторыч.

Устало бреду вперёд, уже ничего не хочется…

Двигаемся медленно, пилить много. Очень не хочется вновь идти перегон, а ведь придётся, если что пропустим.

Навстречу нам из Полы идёт другая бригада, мужики из ЭЧ-3, питерцы, усилены дновцами. Им легче, основное мы уже выпилили ночью. Да и толку с них не много, на двенадцать человек одна пила. Нагнали народа, а организации работы никакой. На пяти перегонах сто двадцать человек, не знакомых с местными условиями, не подготовленных, без инструмента. Как в войну, берём числом, и так же пренебрегаем человеческой жизнью.

Радость, 432-й километр, переезд. Дошёл, дополз… в общем, добрался. Скинул с себя груз, стало легче. От старого костра ещё теплятся угли. Наломал сушняка, подкинул, пошёл навстречу мужикам. Придут, погреются.

Состыковались с дновцами на 433-м километре. Включили линию. Стоит. Радость на лицах. Обзваниваем другие бригады, узнаём обстановку. Вроде всё, перегоны «собрали», отпускают домой.

До станции Пола 17 километров по грунтовке, едем почти час. Дороги фронтовые, ухабы да канавы. Но это лучше, чем идти пешком, на это просто уже нет сил.

С трудом вылезаю из машины, ноет спина, плохо гнутся ноги, болят руки. Из мокрой насквозь куртки капает вода. Мужики переодеваются в сухое на станции, у них было время собраться дома. А мы стоим, ждём. Скорее бы домой…

Салон уазика натоплен, горит лампа, столик ломится от домашней еды. Каждый выкладывает всё, что есть, на общий стол. Трудности роднят, сближают между собой людей.

– Мужики, угощайтесь, – Лёха ставит на стол банку.

– А что это?

– Щука маринованная, жена готовила.

Пробуем, вкусно.

Никогда не думал, что буду так радоваться теплу и еде. Едим молча, все устали. Еда простая, без изысков, походная. Хлеб чёрный да сало с чесноком, тушёнка и домашнее печенье, чай из термоса.

Внутри начало теплеть, потянуло в сон.

Дорога домой не затянулась. Заснул, проснулся – Старая Русса. Заснул, проснулся – Порхов. Заснул, проснулся – Михайлово. Заснул, проснулся – родной посёлок.

Тихо, темно, ночь, даже собаки не лают. Вдалеке светятся окна, супруга ждёт, не спит.

Всё, дома…

Дождь

Дождь. Посадочная платформа островного типа, песчано-щебёночная, узкая и неудобная. Стоим, мокнем, ждём подводу – рельсовый автобус, маленький вагончик, сделанный где-то в «Метростройвагоне» в глубине нашей необъятной страны.

Мы уже привыкли к этому чудо-средству передвижения, он бодро бежит по рельсам, посадка-высадка удобная, что ещё нужно, чтобы неспешно добраться до пункта назначения.

Остановился напротив, повезло – инструментов и вещей много. Двери с шипением открываются, и мы поспешно грузимся, промокнуть окончательно совсем не хочется, впереди рабочий день.

В вагончике сухо и светло, невысокие сиденья добавляют воздуха и простора. Расселись. Нам ехать почти час, но, как говорится, солдат спит, служба идёт.

Здесь, в этом обособленном мирке на колёсах, своя атмосфера и энергетика. Каждый день она разная, то грустная, ностальгирующая, то возбуждённая и даже несколько агрессивная. Разные пассажиры, разная атмосфера. К этому привыкаешь, со временем перестаёшь обращать внимание, замыкаясь в себе, своих мыслях, отделяясь невидимой стеной от переполненного вагона или наслаждаясь тишиной и покоем, когда повезло и нет пассажиров.

Встречный ветер размазывает по оконному стеклу капли дождя, и я смотрю на мелькающий по ту сторону пейзаж через пелену запотевшего окна. А в голове почему-то совсем нет ни мыслей, ни эмоций. Полная внутренняя тишина.

Сегодня здесь, в вагончике, шумно. Совсем как у Александра Сергеевича: «…цыгане шумною толпою…» Только не по Бессарабии они кочуют, а едут в райцентр. Маршрут известный и безоплатный, ибо умные головы там, наверху, посчитали невыгодным платить билетёру – проводнику и одним росчерком пера превратили бывший пригородный поезд в рабочий, то есть в дармовой.

Бывшие кочевники говорят громко, не стесняясь, не обращая внимания на других пассажиров. Без этого они не могут, да, пожалуй, и не умеют. Это у них в крови, воспитывается с детства, передаётся с молоком матери. Без этого их образ жизни невозможен, редко кто из них имеет натруженные руки.