Михаил Павлов – Листая старые тетради (страница 2)

Вспомнил я и наш с ним разговор на станции Судома, в прошлом году, после Троицы. Мы сидели в ожидании пригородного на скамейке под ёлками. Он держал в руках обрезанную штыковую лопату – «триммер XXI века», которой скоблил отливы вокруг станции, и рассказывал мне о том, как на светлый праздник ходил на кладбище поминать утонувшего в колодце внука.

Моя станция. Прощаюсь. Прохожу по вагону мимо девчат-щебетуний, мимо молодой женщины, что выходила в тамбур. Сидит, смотрит в окно, поворачивает голову с тонкими чертами лица. Встречаемся глазами…

Большинство из этих людей я больше никогда не увижу, но они останутся жить в моей памяти, и когда-нибудь, вот так, возвращаясь с работы в пригородном поезде, я вспомню их, этих людей, лишь на мгновение показавшихся в моей жизни.

Выходим на перрон, молча идём в монтёрский пункт, надо положить сумку с инструментом, а потом по дороге домой зайти в магазин.

Закончился очередной рабочий день, похожий на сотни других, уже прожитых тобой дней. И всё же он принёс нечто новое. В моей памяти навсегда останется вагон пригородного поезда, весёлые девчата и молодая, красивая женщина, скучающая, смотрящая в окно, и Сеня, маленький мужичок, рабочий НГЧ, с его болью от потери друга. Все мы пересеклись в одной точке и в одно время и даже немного существовали вместе в одном пространстве вагона, и вот разошлись, разъехались безо всякого сожаления.

Говорят, случайности не случайны, всё может быть…

Перевалив за четвёртый десяток, по-другому начинаешь смотреть на мир, и мир, словно уловив твоё к нему отношение, начинает дарить тебе неповторимые встречи. И мудрость, окрашивая сединой твои виски, нет-нет да и проявится в твоей жизни…

Плотовец

Станция Плотовец. Сижу, заполняю наряд. В дежурке тепло, уютно, но скучно. Вышел на улицу. Ещё довольно тепло, на градуснике плюс семь, но ветерок – тягунок, пробирает, как говорится, до костей. Холодно. Слякотно. Уныло. Даже не верится, что всего полдень. Всё серо, сумрачно. Да и деревня Плотовец стоит хмурая, безлюдная, заросшая двухметровым непролазным бурьяном. А ведь были времена и получше. Это сейчас здесь живёт только один человек, бывший путейский бригадир. Редко выходит на улицу, почти никуда не ездит. Да, собственно, из Плотовца ни на чём, кроме пригородного поезда, и не уедешь. Сейчас дорог уже нет, нет ни мостов, ни магазина, ни почты. Изредка приезжает фельдшер, чтобы пройти по соседним деревням.

А деревня большая, раскидистая. Но дома в большинстве своём разломаны, на некоторых уже провалились крыши, другие смотрят на мир глазами выбитых окон.

Мостовая на главной улице щербится камнями, вывернутыми прошедшим недавно кабелеукладчиком. Смотрю на эти камни, а память услужливо подсовывает не совсем ещё забытые отрывки из книги Афанасьева о партизанах. И видятся мне марширующая вот по этим камням летом 1941 года, уже в глубоком тылу у немцев, партизанская бригада. А ещё вдруг подумалось о живших здесь людях, о том, что именно их руками уложена эта вот мостовая, аккуратно обсажена теперь уже столетними ивами.

Земля незавидная, низкая, болотистая. А ведь жили. И магазин был, и пекарня своя, и почта. Это всё при советской власти. А до революции, пожалуй, народ ещё крепче был, и не физически даже, а духом, желанием жить. Наверное, это главное отличие нас теперешних от них, чьи труды мы унаследовали и так бездарно разбазарили, растеряли.

И на душе становится муторно, неуютно от осознания своей причастности к этим невосполнимым потерям. Пусть не напрямую, пусть косвенно, но всё равно – причастен. Звучит как приговор, и от этого становится ещё хуже.

Не люблю я брошенные, покинутые людьми деревни. Сколь много их у нас на Псковщине, и каждая добавляет свою долю горечи. Бывало, не удержишься, зайдёшь в дом с выломанной дверью, а на полу вывернутые комодные ящики да ковёр из семейных фотографий. А на фотографиях лица, чистые, открытые, смотрят на тебя с укором. И вдруг неведомая сила круто развернёт на месте и вытолкнет вон, на улицу, на воздух, и долго ещё будешь как рыба, вытянутая из воды, хватать ртом воздух.

Обидно станет за людей, живших здесь. Всё, чем они жили, чем дышали, о чём думали, ничто из этого не оказалось нужным их потомкам. Ни детям, ни внукам, ни правнукам. Не нужны оказались теплота и уют родительского дома, ненужными оказались родовые корни. Разбрелись, разбежались по свету Иваны, не помнящие родства, растворились, не оставив следов. Народ без своих корней, без наследия, заботливо сохраняемого потомками, обречён, он распылится, вымрет, ничего не оставив после себя. И, наверное, это правильно, куда может пойти человек, потерявший память? Понятно, незнамо куда.

По станции пролетел резерв. Ветерок не унимается, юго-западный, едкий. Щёки горят, руки спрятал в карманы бушлата. В дежурку идти не хочется, там уныло бубнит телевизор, идёт очередной криминальный сериал. Невольно вспоминается Союз, мусора показывали меньше. Мы знали, сколько выпущено за день тракторов, сколько посажено зерновых. Знали, что капитализм «за бугром» догнивает, знали и верили, что у нас всё хорошо. Нас не пугали трудности, мы верили – выстоим. А сейчас? Сейчас это не актуально, сейчас важнее реклама: «… время с „Толстяком“ летит незаметно…».

Бесконечные сериалы, «Битвы экстрасенсов» и сплошная чернуха в виде криминальной хроники, ДТП, техногенных катастроф и прочей лабуды. Недаром телевизор теперь гордо называют «зомбоящик». Так и видится за экраном Кашпировский с установкой: «У нас всё плохо и будет ещё хуже, хуже, хуже…»

И вспомнится вдруг чистота зимних, тёмных вечеров, когда отключался свет, плита мерно потрескивала горящими дровами, а на столе стояла керосиновая лампа. Как я любил этот мягкий свет! Вот так вот посидеть в тишине, почитать возле лампы, посмотреть на огонёк, зависший над фитилём… Это добавляло уюта и теплоты в комнату, и она казалась больше, чем есть на самом деле, и так не хотелось идти спать…

Ревун быстро привёл в чувство, объявляя отсутствующим на станции путейцам о приближении очередного поезда. Теперь у нас автоматика заботится о человеке, только вот забота получается однобокой, быстро набивает оскомину. Путеец, как и сто лет назад, работает ломом и лопатой. И в этом видится некая издёвка, некая несуразность ситуации.

А впрочем, нас всех исподволь, потихоньку двигают к обезличиванию, то и дело твердят о нашей ненужности. Жить становится тяжелее и морально, и материально.

А ведь на дворе двадцать первый век. Но не забылись ещё рассказы деда о прошлом житье-бытье, и сравнить есть с чем, прямо скажем, не в пользу двадцать первого века. И если сравнить тех, что жили тогда, и нас, живущих теперь… Счёт явно не в нашу пользу. Они жили, дышали полной грудью, стремились, а главное, верили в светлое будущее… А мы? Я даже не знаю, есть ли у нас шанс.

Что останется после нас? Вырубленные леса, загаженные свалками поля, забитые пластиковыми бутылками и мусором канавы? Багаж нерадостный.

Уныло бреду по перрону, ветер задувает под бушлат. Ёжусь. Решаю идти в дежурку.

Здание вокзала старинное, из красного кирпича, ещё дореволюционной постройки. Стены толстые, монастырской кладки, потолки высокие, светлые. На стене часы. Бодро бежит стрелка, с каждым оборотом приближая меня к дому. Всё в зелени. Кругом цветы. Становится тепло и уютно. Сажусь за стол дежурной. Под стеклом красуется «Миссия компании», бумага с номерами телефонов. Справа аппарат радиосвязи, слева бодро мигает красным светодиодом ПДС3 пульт ДСП4. От стены розовым глазом смотрит на меня ящик громкой связи, ещё ламповый, наверное, послевоенной постройки. А под столом, как в машине, педали управления связью.

Усыпляюще перещёлкивают реле в помещении ШЧ, отделённом тонкой гипсокартонной перегородкой. А в комнате отдыха телевизор вещает об однополых браках, грузит доверчивого обывателя информацией, совершенно лишней, ненужной, разлагающей душу.

Разве можно сравнить это с песнями по вечерам, с хороводами вокруг костров, временем, когда старики становились моложе, а молодёжь играла удалью. Временем, когда народ собирался на посиделки, а все важные вопросы решал сход. На что мы променяли теплоту отношений, радость общения, природу? На еду из супермаркетов, на тоску и одиночество по вечерам, на квартиры, эти камеры в бетонных коробках. Мы оградились от радости общения железными дверьми квартир. Наши души иссохли без родниковой воды, без весенних лесов, без черёмухового цвета, без яркого солнца, без тишины, без пения птиц, без тёплой, напоенной солнцем земли. Разуешься, пройдёшь босиком по тёплой земле и словно на машине времени перенесёшься в детство. А там солнце, радость, парное молоко, стайки воробьёв в дорожной пыли… И словно камень с души упадёт, и станет легко, легко…

Подаёт сигнал ревун, прибывает пригородный.

До свидания, станция Плотовец, до свидания…

Пола

Перегон Пола – Беглово. Тринадцать километров сплошных зарослей по обе стороны железной дороги. Свинцово-серое небо без просветов, низкое, давящее. Снег. Сырой снег. Снежные шапки пригнули деревья и кусты до земли, влага пропитала воздух и одежду. Давно уже перестали выкидывать снег из сапог и карманов. Бесполезно. Мокрые, усталые, стоим уже третий час, ждём мотовоза. Бывший переезд Малый Калинец давно уже заброшен, ни дорог, ни подъездов. До большака два километра, и ещё полкилометра идти по кладбищу. В нашей стране сейчас растут только свалки да погосты. Пустеет Россия-матушка, пустеет. На месте деревень да полей – кусты да березняк. Чем дальше от больших городов, тем меньше народа. Великая страна превращается в пустыню.