Михаил Павлов – Листая старые тетради (страница 1)
Листая старые тетради
Михаил Павлов
© Михаил Павлов, 2025
ISBN 978-5-0067-7676-0
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Вместо предисловия
Перебирая свои старые записи, с удивлением обнаружил, что написанное шариковой ручкой имеет свойство исчезать. Так были утрачены дневниковые размышления, некоторые рассказы и путевые заметки. А ведь это чувства, эмоции, переживания!
Спустя годы память ещё хранит эти моменты, но они уже окрашены в другой цвет, острые углы сглажены опытом, яркие эмоции растушёваны зрелостью прожитых лет. Исчез я, тот молодой, познающий мир, ищущий своё место в нём.
С годами поменялось всё, и отношение к себе, и к прожитым событиям, и даже ощущение времени уже не то.
Судьба провела меня своими извилистыми тропами, проверяла на прочность трудом от зари до зари, чередою утрат и разочарований, не раз смотрел я и в глаза молчаливой и холодной нашей спутнице – смерти. Нет, меня лично она лишь дважды коснулась краем своего одеяния, но за пять лет забрала с собой всех близких моему сердцу людей, навечно оставив незаживающие раны. Они кровоточат до сих пор. Время не лечит, оно лишь притупляет боль, мы к ней просто привыкаем, перестаём замечать.
Всё это нашло отражение в моих заметках и небольших рассказах.
Поиски Истины и самого себя, усталость от работы и поиски проблесков миров горних. Частью всего этого я хочу поделиться с тобой, уважаемый Читатель!
Рождение
Почему-то лучше пишется в поезде, под мерный перестук колёс, под тихие разговоры пассажиров или в тишине пустого вагона. Но мысли вдруг упорядочиваются, неспешно выстраиваются в гармоничный ряд, и возникает желание изложить их на бумаге. Они ложатся на лист, записанные неразборчивым, дёрганым почерком, который потом читается с трудом. Буквы пляшущие, неровные, но это и неважно в момент, когда что-то внутри тебя просится наружу, когда возникает желание это что-то выплеснуть на бумагу. И ты пишешь, положив тетрадь на сумку, останавливаясь задумавшись, прислушиваясь к себе, и снова пишешь.
И часто бывает так, что пишется совершенно другое, совершенно не то, о чём хотелось написать вначале, словно кто-то неведомый водит твоей рукой и вкладывает в тебя свои мысли и чувства, и это всё легко изливается из тебя, превращаясь в текст, порою гармоничный и взвешенный, а иногда дёрганый, неровный, но всегда желанный.
И неважно, что он бывает вычурным, изобилующим излишней образностью и, быть может, наивностью, но ты ждёшь его рождения, как любящий отец ждёт рождения желанного ребёнка.
И он рождается, без мук и страданий, легко и спокойно, и ты принимаешь его на руки, и появившись на свет, с первым вдохом, вместо крика он вдруг озарится улыбкой, открытой и радостной, от которой на твоей душе станет тепло. Ты улыбнёшься ему в ответ, так же открыто и так же ясно, радуясь его появлению. Поставишь точку в конце текста под всё тот же мерный перестук колёс, закроешь тетрадь, и ещё некоторое время будешь бережно держать её в руках, а чувство радости вспыхнет, осветит лицо и согреет душу.
И ты сидишь, смотришь в окно, прислушиваясь к своим внутренним ощущениям, а пассажиры, проходя по вагону, будут с любопытством смотреть на тебя, отрешённого, сидящего с сумкой на коленях, бережно держащего в руках измятую, невзрачную тетрадь в клеточку.
А за вагонным окном уже сумерки, и пробегающие кусты лозняка и деревья почти сливаются в серую, однородную, едва различимую массу, и поезд не спеша несёт тебя всё дальше и дальше…
Часть первая.
Железнодорожная
Случайные встречи
Как ни крути, а железная дорога почти всегда остаётся кратчайшим путём от пункта А до пункта Б, особенно в нашей местности, отнюдь не изобилующей хорошими дорогами. Чего много в наших местах, так это бездорожья да моховых болот. Ну а если ты работаешь на железной дороге, то, разумеется, лучшим транспортом для тебя будет «рабочий», в прошлом «пригородный» поезд, всего один вагон, прицепленный к локомотиву.
А вагон сегодня просторный, деревянные скамьи совершенно не заслоняют свет окон, добавляют пространства и какой-то воздушности. Тепло и уютно. Сегодня пятница, пассажиров много, в основном железнодорожники и молодёжь, добирающаяся с учёбы домой. Прохожу в конец вагона, нахожу свободную боковушку, располагаюсь, осматриваясь.
У меня за спиной механик КТСМ1 объясняет священнику, как правильно устанавливать пластиковые окна. Служитель церкви удивляется, ахает, охает, разводит руками.
Две девчушки, забравшись с ногами на скамьи, пытаются читать, но время от времени фыркают, смеются и весело щебечут. Я смотрю на них и думаю: как сложится ваша жизнь, щебетуньи, а они веселятся и не замечают меня, а мне приятно смотреть на них. Молодость прекрасна, она привлекает своей искренностью, непредвзятым отношением к жизни и ожиданием праздника, который, конечно и наверняка, ожидает тебя впереди.
Отвожу взгляд, смотрю в окно, а там проносятся, пролетают кусты да берёзы с осинами, неброская наша природа.
По проходу между рядами, как муравьи в муравейнике, молодёжь ходит в тамбур покурить, одни туда, другие назад. Нескончаемый поток считающих себя крутыми в свои 14—16 лет. Если сигарета в зубах да баночка пива в руке, то ты реально крут в массе таких же, как ты, и не выделяешься, идёшь в ногу со временем, а тем более если едешь домой под хмельком, чтобы приятно удивить родителей, надеющихся, что их чадо учится, получает знания, что оно найдёт свою стезю и устроит свою жизнь.
Они устраивают. Устраивают так, как сами считают нужным. И как тут не вспомнить Райкина с его: «Я пить, курить, говорить начал одновременно». Как это похоже на окружающую действительность.
Господи, куда мы катимся. Ведь в наше время мы ещё могли спокойно сидеть сорок пять минут школьного урока, положив руки на парту. Мы учились, кто-то лучше, кто-то хуже, но учились, и худшим из того, что мы делали, была беготня на переменах. Задумался, засмотрелся в окно. Вздохнул. Невольно посмотрел на девчушек, ясные, чистые лица, всё так же щебечут.
По проходу в тамбур прошла девушка, лет двадцати пяти – двадцати семи. Стройная, ухоженная, чуть смуглая, лицо узкое, глаза тёмные, блестящие, красивой формы. Каблучки звонко цокают, уверенная, чуть отстранённая внешность, совершенно не вяжущаяся с однородной публикой местных кочевников. Прошла и оставила после себя тонкий аромат дорогих духов.
Щёлкнула, закрываясь, дверь тамбура. Невольно смотрю на эту дверь и вдруг замечаю Сенечку, рабочего НГЧ2, небольшого, как говорят, метр с кепкой, мужичка, доброго, простодушного и открытого. Видимо, уловив мой взгляд, он поворачивается, замечает меня и, поднявшись со своего места, переходит. Здороваемся за руку. Сеня в хорошем подпитии. Постоянно улыбается, энергия так и распирает его изнутри.
– Ну что, отработали? – спрашиваю.
– Да нет, понимаешь, я в отпуске, – говорит и ёрзает по скамейке, словно сел на шило.
– Тогда чего катаешься? – удивляюсь.
– Да понимаешь, дома-то делать нечего, а тут ребята, ну и помогаю я им. – Он прост и открыт, и смотрит на тебя какими-то щенячьими, добрыми глазами удивительного цвета морской волны. Глаза эти слезятся, и он постоянно их вытирает. Вдруг наклоняется ко мне, дышит в лицо перегаром и на ухо с какой-то детской непосредственностью шепчет:
– Извини, забыл, как тебя зовут?
Я пытаюсь отшутиться, но он настаивает:
– Нет, ты мне скажи.
И я сдаюсь, говорю, что зовут Михаил.
– Слушай, Миша, – говорит он обрадованно, – есть там у вас продавщица в магазине, ну такая, высокая, красивая, фигуристая такая. Мужик у неё такой, во, – показывает, поднимая руку над головой, – здоровый, ментом работал, по-моему.
Я всё не могу взять в толк, о ком он говорит. А он, видя, что я не понимаю, горячится, машет руками и повторяет:
– Мужик, во какой, здоровый, а она фигуристая, высокая.
Наконец я понимаю, о ком он говорит, и говорю, что мужик этот никогда в милиции не работал, а крутил кино в клубе.
– Вот-вот, точно, кино крутил! – восторг переполняет его.
– Помнишь, мы решётку рельсошпальную у вас на станции разбирали? Денег нет, опохмелиться хочется, ну, меня в магазин мужики отправили. Написал я записку, всяких красивых слов написал, сам знаешь.
Киваю головой, соглашаюсь, что знаю, и продолжаю слушать. А Сеня впадает в раж, веселится, хлопает себя по коленям и, чуть успокоившись, продолжает:
– А она спрашивает, а деньги-то вернёте? А сама берёт с витрины две бутылки и ставит передо мной. Понимаешь! Прямо с витрины берёт и ставит… Деньги, конечно, мы привезли, отдали через неделю.
И совсем без перехода:
– Петьку-то помнишь? Здоровый такой, со мной работал, – спросил он вдруг погрустневшим голосом. Отвернулся, невидящими глазами уставился в вагонное окно и с каким-то комом в голосе добавил:
– Повесился…
Помолчал немного и, вновь повернувшись ко мне:
– Понимаешь, повесился. А он моложе меня, мне двадцать четвёртого марта шестьдесят будет, а ему пятьдесят восемь было…
И такая боль была в этом голосе, столько горечи и тоски, что мне искренне жаль стало этого человечка. А он поджал губы и несколько раз ударил кулаком по открытой ладони другой руки, словно стараясь загнать туда, раздавить свою боль. Я смотрел на его лицо и думал о том, что ему не дашь шестидесяти лет, что для своего возраста и образа жизни он хорошо сохранился.