Михаил Орлов – Между молотом и наковальней (страница 22)
– Не смей на меня так смотреть, я тебе не сучка дворовая! Уясни себе сие раз и навсегда…
Потупил глаза, а она же, как ни в чем не бывало, принялась наставлять:
– Тарасу сообщишь, что великий князь готовится к походу на Киев и собирает полки под Можайском. Пусть озаботит этим известием своих хозяев… Ха-ха-ха…
– Так и сказать? – переспросил Шишка в растерянности.
– Более того, сообщишь ему, что узнал обо всем от дворянина князя Владимира Андреевича Серпуховского, который и возглавит поход. А чтобы Тарас ничего не заподозрил, запроси у него семь рублей. Ступай.
Направился к выходу и уже взялся за ручку двери, как княгиня остановила его:
– Какой ты смешной, право. Не глупи. А я тебе тогда понравилась?
От такого вопроса Шишка даже пошатнулся, словно от удара плетью по спине, кровь бросилась ему в лицо и, обернувшись, он выдохнул:
– Еще бы…
Рассмеялась:
– Ну то-то, ступай, окаянный.
«Чаровница, чистая ведьма!» – пронеслось в голове у Шишки, который еще более потерял голову.
В назначенное время явился в храм архангела Михаила. Отстоял обедню, но по окончании службы не встретил Тараса. «Знать, что-то ему помешало», – решил он, направляясь на великокняжеский двор. Когда уже подходил к воротам, его окликнули.
– Эй, молодец!
Обернулся – следом за ним, опираясь на клюку, ковылял нищий в лохмотьях, через которые проглядывало грязное тело. Тьфу ты, прости, Господи!
Юродивых – то ли сумасшедших, то ли провидцев – тогда немало шаталось по Руси. Они внушали одновременно благоговение, страх и любопытство. На ночлег они, коли не имели приюта, устраивались на церковных папертях или прямо на улицах в грязи. Зимой некоторые из них замерзали. В странных поступках и словах юродивых православные искали тайный смысл и находили его, веря и не веря в их предсказанья. От этого разум у людей мутился, что некоторых пугало.
– Ты меня кличешь, божий человек? – удивленно спросил рында.
– А кого же еще?! Тут более никого нет, – ответил юродивый, и взгляд его лукаво блеснул.
Вглядевшись, Шишка, к своему удивлению, признал в нем Тараса. Зашли в корчму, заказали кувшин пива. Тут рында и поведал коморнику то, что велела ему великая княгиня. Без лишних разговоров он получил семь рублей, и старые знакомые расстались, довольные друг другом.
22
По сану митрополит Киевский и всея Руси, а по призванию книжник и богослов, Киприан в тот день переводил на славянский труд Григория Паламы[57] «К Ксении о страстях и добродетелях», адресованный воспитательнице дочерей Андроника III[58]. Славянский язык для него являлся родным, ибо он появился на свет в столице Болгарского царства Великом Тырнове, хотя иногда не мог подобрать единственно нужного слово, которое требовалось.
Преподобный Палама сказал о Христе, мире и людях немало необычного, чего никто не ведал. Он считал, что каждый, будучи потомком Адама, способен вступать в прямое общение с Господом. Богословие, по его мнению, должно основываться не на допущениях, как философия, а на духовном опыте своих чад. Последнее некоторым представлялось странным, чуть ли не еретическим, но Палама раз за разом доказывал, что Христос несет в себе одновременно дух человека, ангела, тайну Всевышнего, а может и самого дьявола. Последнее считалось явным богохульством, потому об этом он благоразумно помалкивал. Общение преподобного с Богом вызывало сомнения и яростные споры во вселенском патриархате, но он победил всех на церковном соборе[59].
Углубившись в сочинение Григория Паламы, Киприан не замечал бега времени. Оно, казалось, замерло для него, словно египетский сфинкс у Каира, наполовину занесенный песком, у пирамид Гизы. Серые, закопченные стены кельи пали, как будто раздвинулись, и он теперь озирал внутренним взором другой, ослепительный горний мир, в котором время с пространством едины.
От этих чудных грез митрополита отвлек служка, вошедший в келью и что-то сказавший. Киприан ничего не понял, тряхнул головой и велел повторить. Только потом он уразумел сказанное им и приказал впустить Евфимия Висленя, бывшего тверского епископа, а ныне инока Чудовой обители. Киприан уж и забыл о нем как о досадном недоразумении, но тот напомнил ему о себе. О чем только им говорить, Киприан не понимал. Все давно сказано, и ничего общего между ними нет…
Отложил пестрое ястребиное перо из левого птичьего крыла. Именно такие перья Киприан любил за твердость и особую гибкость. Другие перья не годились, особенно если на тебя нашло вдохновение и новые необычные мысли начинали роиться в голове. Сложив листы, митрополит с сожалением вздохнул и убрал их в ларец.
По самым разным вопросам глава русской церкви посещали церковнослужители и миряне из разных концов его православных владений. К нему брели из Киева, из-за Каменного пояса[60], из Орды, с севера и других неблизких мест. Как таким отказать? Добрую половину ходоков, являвшихся к нем, он считал не в своем уме, но принимал и выслушивал их.
Отворилась дверь, и в келью ступил худой, изможденный человек с бескровным лицом – кожа да кости. На левую ногу он сильно припадал, но старался скрыть это. Взгляд его горел каким-то болезненным светом, и он мало соответствовал облику инока. Видно, готовился перейти в мир иной, но для этого требовалось особое состояние души. Этого не понимает только тот, кто сражен стрелой, заколот кинжалом или поражен молнией.
– Здрав будь, преосвященный владыка Киприан, – с поклоном начал Вислень. – Я принес тебе кое-что непотребное. Открылось греховное деяние, которому не должно свершаться… Вели затворить поплотнее дверь, дабы слова мои не донеслись до постороннего слуха.
– У моих стен ушей нет. Говори то, что хочешь, ибо ты находишься под защитой церкви, – поежился митрополит, почувствовав неладное, ибо не любил тайн и не желал их знать, а уж тем более не хотел вникать в их суть, но приходилось.
«От них одна головная боль и скверна. Меньше знаешь – крепче спишь», – считал Киприан, тем не менее приготовился вникать в некое неприятное известие.
Каким-то безучастным, деревянным голосом чернец изрек:
– Великая княгиня Софья Витовтовна, будучи еще суженой благоверного московского государя Василия Дмитриевича, по пути в Москву предавалась блуду, что само по себе негоже для христианки, не говоря уж о невесте великого князя.
– Что ты несешь такое, дурья башка? Опомнись! – вскричал в растерянности митрополит, но, тут же поняв, что такими вещами не шутят, уже тише спросил: – С кем же она слюбилась?
– С одним из посольских, вестимо, и по ее воле. Помнишь, в Священном писании писано: «Нет ничего скрытого, что не открылось бы, и ничего тайного, что не стало бы явным». Вот я тебе и сообщаю это…
Предаваясь «умному деланью», технике исихии, что в переводе с греческого значило «безмолвие» или «молчание», Киприан не желал разбираться в подробностях светских мерзостей, и своих церковных хватало, но пастырский долг не позволял ему устраниться и требовал его вмешательства. Ввязываться в дела княжеской семьи ему особенно не хотелось… Ведь сказано в писании: не судите и не судимы будете. Как это сделать, русский архиерей не ведал, отчего мысли его мешались.
– Откуда тебе сие известно? – не желая верить услышанному, но догадываясь, что это не простая ложь, не выдумка воспаленного ума, а истина, спросил Киприан.
И тут же ему подумалось: «Нет, это, как ни странно, слишком похоже на правду, но меня не касается. Лучше бы он подумал о своей грешной душе, чем о всякой всячине. Впрочем, тем хуже для него, но он этого не понимает. Тут и свихнуться недолго».
Вислень каким-то чутьем прочел мысли своего собеседника и молвил:
– Терпеть не могу лукавства. Уж не обессудь, владыка. Я ведь сие не с ветра взял, верный человек принес!
– Что же, этот верный человек под скамьей лежал, пока княжна на ней совокуплялась?
– Сего не ведаю, только напраслину он не возведет, а ты честно исполни свой долг пастыря. Наставь заблудшую овцу на путь истинный, спаси ее от геенны огненной, и тебе воздастся за то… Коли же не способен на такое, то запрись и безропотно прими смерть.
«В последнем, может, Вислень и прав, но сил на это у меня уже нет. Да и какая у меня власть над великой княгиней? Окстись! Проще устроить второе пришествие Христово, чем вразумить бывшую язычницу и обратить грешницу на путь к истине», – в раздражении подумалось митрополиту, и в памяти у него пронеслись два его изгнания из Москвы при прежнем князе Дмитрии Ивановиче.
– Поклянись мне на Священном писании, что никому не скажешь о том, – потребовал Киприан.
Инок криво усмехнулся, положил руку на Библию, писанную по-гречески, произнес слова церковной присяги, поклонился и, опустив взгляд, выскользнул из кельи.
Только теперь Киприан понял, почему Михаил Александрович Тверской так взъярился на этого священнослужителя, к которому прежде не имел претензий. Правдолюбцев никто не любит, от них одни неприятности, а Евфимий Вислень к тому же никому ничего не прощал. Ужиться с таким мог лишь такой же, но где такого сыскать…
Невольно вспомнился разговор двух монахов, подслушанный им случайно на Афоне. Те говорили, что рыжая святая Мария Магдалина обладала особым даром исцеления хворых телом и духом. Именно ее полюбил Иисус Христос. Чернецы утверждали это, но не убедительно, что вселяло сомнения в душу.