Михаил Орлов – Между молотом и наковальней (страница 23)

Тряхнув головой, Киприан вознамерился продолжить прерванный Висленем перевод Григория Паламы, заточил очередное перо и открыл текст. Посидел над ним некоторое время и отложил в сторону. Настроение безвозвратно испортилось. Опять его охватили прежние сомнения в сыне Господнем. Природа Иисуса Христа, в котором божественная природа соединялась с человеческой, давно интересовала Киприана, и он пребывал от сего в неком сомнении относительно Бога-отца.

«Да, разве сие возможно и не противоречит природе христианства и Священному писанию? Неужели Иисус никогда не сомневался в своем Отце?» – иногда размышлял Киприан, но не находил на вопрос ответа. Кое-что оказалось трудно осознать и объяснить. Он старался обходить стороной эту тему, считая ее еретической. Лучше не касаться сего ни мысленно, ни тем более в беседе. Да и нужно ли кому-либо уразуметь то, что невозможно постичь… Как ни стыдно было в том сознаться, митрополит оказался не в силах преодолеть томление духа, что не сулило ничего хорошего. В конце концов Киприан пришел к выводу, что не способен преодолеть дьявольское наваждение…

Меж тем, любопытный служка, заинтересовавшийся приходом Висленя, подслушав разговор митрополита с иноком, заторопился на двор боярина Дмитрия Всеволодовича, по прозвищу Всеволож, участника Куликовской битвы, от которого получил тяжеловесную ганзейскую серебряную монету с наказом забыть обо всем и держать язык за зубами, коли не хочет его лишиться.

Служка обладал чутьем, которое часто подсказывало ему верные решения. Почувствовав недоброе во взгляде боярина и поняв, что вмешиваться в это не следовало, он призадумался, предчувствуя недоброе. Однако в конце концов посчитал, что ему это померещилось, и беспокойство к вечеру улеглось. Перед сном, как всегда, отправился в отхожее место, дабы очистить желудок, и оттуда не вернулся. Наутро его обнаружили в веревочной петле, висящей на стропилине. Отпевать самоубийц по христианским канонам запрещалось, и его предали земле за городом, как делают с иноверцами. Расследование не проводили – не такая птица, чтобы его смерть кого-то заинтересовала.

Через некоторое время после посещения митрополита Вислень отправил с оказией письмецо в монастырь Святого Николая в окрестностях Великого Новгорода с сообщением, что выполнил свой долг, а далее уже все в Божьей власти и от него не зависит. В тот же год в тверскую хронику нетвердой рукой летописец занес загадочную запись: «Женился князь великий Василий, у Витовта Софью взял, имеющую добрый нрав, но утробу ненасытную до блуда»[61]. Пером монаха водили мирские страсти, потому он изложил то, что считал нужным.

Несколько дней после беседы с Висленем Киприана мучили сомнения относительно полученных им сведений. В конце концов он прочел проповедь перед княжеской семьей о пороке блуда, чем удивил Василия Дмитриевича, который посчитал, что сие обращено непосредственно к нему за прежние грешки. По молодости, вернувшись из Орды в Москву, он баловался со служанками, а то и с боярышнями, но теперь, кроме Софьюшки, на других и не засматривался. Она одна – свет в оконце.

В свою очередь, великая княгиня невнимательно слушала проповедь митрополита, думая о чем-то своем, бабьем. При этом присутствовала и вдовствующая великая княгиня Евдокия Дмитриевна, которая, внимая святителю, посчитала, что ей следует поторопиться и женить второго своего сына Юрия, пока он не разболтался и не начал похаживать по девкам.

Вернувшись в свою келью, Киприан опять принялся размышлять о Марии Магдалине. Его занимала ее история. Она была свидетельницей воскрешения Христа. Некоторые из учеников Его называли Магдалину первейшим из апостолов, тринадцатым или первым из них по счету.

Тогда ей было около двадцати пяти, и она стояла у истоков христианства. Впрочем, она появилась в канонических евангелиях позже, а в апокрифах утверждалось, что она крестила людей и слыла более влиятельной, чем то отражено в канонических евангелиях. Согласно некоторым легендам, Иисус был так очарован ею, что целовал ее в уста, а после смерти Его она подняла знамя веры, но так ли это – никто доподлинно не ведал.

При становлении христианства Магдалине уделяли все меньше и меньше внимания. Утверждали, что она была то ли наложницей, то ли женой Спасителя и понесла от него дитя… Ни в одном из четырех канонических евангелий о ее блуде нечего не сказано, но, несмотря на это, падших женщин со временем стали называть Магдалинами, хотя церковь этого не признавала.

Посчитав, что своей проповедью он исполнил долг пастыря перед великим владимирским князем, Киприан успокоился, а Вислень через год преставился и был погребен на дворе Чудовой обители слева от входа в храм. Казалось бы, все шито-крыто, но ничто на земле не проходит бесследно…

23

«Надо же, завести шашни с суженой великого князя! Какая к черту может быть страсть меж холопом и госпожой?! Похоть, распущенность, гнусный и грязный блуд! Княжне я не судья, но Шишка-то каков! Ничего, клин клином вышибают. Женю его, и, Бог даст, он выкинет дурь из башки и остепенится», – думал Симеон о своем приятеле после возвращения в Москву.

Начал с поиска невесты для своего приятеля, что оказалось совсем не просто. Рында, вестимо, близок к великому князю, но влияния на Василия Дмитриевича он не имел, к тому же происхождения у него никакого, а значит, мог претендовать на дочь попа, мелкопоместного дворянина или купца средней руки. Симеон принялся перебирать в памяти подходящих людишек и остановил свой выбор на Игнате Вепреве, торговавшем с Крымом, поставлявшем туда меха, воск, мед и закупавшем там бумагу и мыло, которые на Руси не производили. Его последний караван, везший товара на немалую сумму, бесследно канул в небытие с возами и людьми в Диком поле.

«Шишка, конечно, не богат, и Вепрев может покобениться, но у него шесть дочерей, так что в конце концов уступит», – посчитал Симеон и отправился к купцу, хотя никто его на то не уполномочивал.

С детства он владел даром убеждения, отчего люди безропотно покупали его товары, даже те, в которых не нуждались, а потом чесали себе затылок: «Что это на меня нашло, бес, что ли, попутал?» Несмотря на это, Симеон имел репутацию нелукавого, честного человека, которому можно верить, ибо товар у него был отменный. «Дерьмом торговать себе дороже. Раз обманешь, два, а потом никому становишься не нужен», – полагал он.

На предложение Симеона Вепрев чуть сразу не согласился, но сдержался. Спешка в таких делах неуместна. Требовалось показать, что он знает себе цену, а потому надлежит посоветоваться с родней. На том и расстались.

Заключение брака – вопрос серьезный, он всегда сопровождался довольно затейливыми и не вполне понятными иноземцам обычаями, смесью славянских, греческих и ордынских традиций, объяснить которые непросто.

В конце концов Симеон получил согласие Вепрева. Теперь предстояло выбрать, какую из дочерей возьмет за себя Шишка, но видеть невесту до свадьбы жениху не полагалось – приходилось довольствоваться сведениями свах. При этом доверчивых женихов порой обманывали. Тогда они подавали жалобы духовным властям, и те иногда расторгали брак, но происходило такое не часто.

Для выбора невесты Симеон отрядил в качестве смотрительницы свою жену Катерину. Ее провели в убранную наилучшим образом горницу, где томились четыре девицы. Старшую из дочерей Вепрев уже выдал замуж, а младшая еще не вошла в возраст невесты – одиннадцать годков. Кандидатки в жены в лучших нарядах с замиранием сердца встретили смотрительницу, ибо уж больно хотели освободиться от родительской опеки. Катерина полдня прохаживалась по горнице то с одной, то с другой девицей и вела с ними беседы на разные бытовые, нравственные, религиозные и хозяйственные темы, стараясь определить, кто из них умнее, честнее и богомольней.

Остановила свой выбор на восемнадцатилетней курносой хохотушке Алене, не глупой, смешливой и домовитой и сообщила Шишку о том, что подобрал ему невесту, но тот только рукой махнул:

– Всецело полагаюсь на тебя.

Сват с женихом отправились к Вепреву для окончательного сговора. Родители невесты приняли гостей с почестями – вышли навстречу, раскланялись и усадили на почетные места под образами, а сами расположились подле них. Некоторое время все молчали, а потом Симеон сообщил хозяевам, что прибыли для сговора и надеются на успех.

Затягивать не стали, договорились через неделю все завершить. Жених получал приданое, состоящее из постели, семи платьев, двух шуб, разной домашней утвари, двадцати рублей серебром и дома у Торга на Великом посаде. Ударили по рукам, теперь отказаться от брака значило оскорбить семью невесты, что считалось кровной обидой и не прощалось.

Узнав о том, что выбрали ее, Алена даже взвизгнула от радости, переполнившей ее. При сговоре она, само собой, не присутствовала, зато после отъезда свата и жениха выпытала у родителей досконально, кто что говорил и что на то отвечал. Узнав, что у суженого бельмо на глазу, чуть не расплакалась:

– Спасибо, батюшка, спасибо, матушка, что вы мне урода подсунули! Чем же я вам не угодила?

– Что ты, Аленушка! Стерпится – слюбится, это мелочь, а к твоему жениху государь благоволит… – успокоил отец, а мать добавила: