Михаил Орлов – Инквизитор. Начало (страница 5)
– Под Малагой, – подтвердил Диего, и это тоже было знание, пришедшее изнутри. – В восемьдесят седьмом.
– Мать умерла от чумы. Родных никого. Почему в монастырь пошел?
– А куда еще? – Диего пожал плечами. – Сирота, без денег, без связей. Здесь хотя бы кормят и не дают умереть с голоду.
Монах поднял глаза. В них мелькнуло что-то похожее на интерес.
– Честный ответ. Редкость в этих стенах. Большинство тут притворяются благочестивыми, мечтая о теплом месте. А ты не притворяешься?
– Я устал притворяться, – сказал Диего. – Сегодня целый день таскал воду. Руки стер.
Он протянул ладони. Монах глянул, хмыкнул.
– Работа облагораживает. Особенно тех, кто слишком много думает.
Он отодвинул книгу, достал из ящика стола стопку бумаги, перо, чернильницу.
– Будешь переписывать. Вот этот свиток. Аккуратно, без ошибок. Если ошибешься – переписывай заново. Бумага дорогая.
Диего взял свиток, развернул. Текст был на латыни, витиеватым канцелярским почерком. Что-то о земельных спорах между двумя монастырями. Нудно, скучно, но читаемо.
– Садись, работай, – сказал монах и снова уткнулся в свою книгу.
Диего обмакнул перо и начал писать.
Первые буквы выходили коряво. Пальцы не слушались – то ли от усталости, то ли от непривычки. Но постепенно дело пошло. Он вспомнил, как в молодости, еще в университете, заполнял протоколы от руки – тогда компьютеров не было. Потом, конечно, привык печатать, но руки помнили.
Час прошел незаметно. Диего исписал три листа, сверяясь с оригиналом. Глаза болели от свечи, спина затекла, но он не останавливался. Это было единственное, что сейчас имело смысл: делать дело. Любое. Лишь бы не думать.
– Хватит, – сказал монах, когда свеча догорела наполовину. – Завтра продолжишь.
Диего отложил перо. Руки дрожали.
– Можешь идти. И вот…
Монах достал из-под стола краюху хлеба. Не черствую, как давали на ужин, а свежую, мягкую, с хрустящей корочкой.
– За работу.
Диего взял хлеб. Руки дрожали еще сильнее.
– Спасибо, отец.
– Иди.
Выходя, Диего обернулся. Монах снова смотрел в книгу, но краем глаза, кажется, следил за ним.
Ответа не было.
В дормитории было темно. Послушники спали, кто-то храпел, кто-то бормотал во сне. Диего пробрался к своему топчану, сел, отломил кусок хлеба и сунул в рот.
Хлеб был вкуснее всего, что он ел за последние сутки. Мягкий, чуть сладковатый, пахнущий мукой и печью. Он жевал медленно, стараясь растянуть удовольствие.
– Диего, – шепот из темноты.
Он напрягся.
– Чего?
– Это я, Педро. Ты где был?
– В ризнице. Работал.
– И живой?
– Как видишь.
Педро приподнялся на локте.
– Дай кусочек, а?
Диего помолчал. Хлеба было мало – граммов двести, не больше. Но он отломил половину и протянул в темноту.
– На.
Педро схватил, зачавкал.
– Спасибо, Диего. Ты хороший. Я завтра за тебя свечку поставлю.
Диего усмехнулся.
Он доел свой хлеб, лег на топчан, укрылся драным одеялом. Боль в спине не давала уснуть, но он закрыл глаза и заставил себя расслабиться.
Где-то в темноте скрипнула дверь. Диего приоткрыл глаза – и увидел, как в дормиторий входят двое. Перес и Гонсало. Они прошли между топчанами, остановились у его лежанки.
Гонсало наклонился.
– Не спишь, книгочей?
Диего молчал.
– Мы завтра с тобой поговорим, – шепнул Гонсало. – По-настоящему. Понял?
Он ткнул Диего кулаком в плечо – не сильно, но ощутимо. Потом они ушли.
Диего лежал, смотрел в темноту и считал про себя.
Раз. Два. Три.
Сердце билось ровно. Страха не было. Была злость. Холодная, профессиональная злость человека, который тридцать лет ловил преступников и которого сейчас пытались запугать какие-то шестнадцатилетние щенки.
И закрыл глаза.
Глава 3. Испытание верой
Утро началось с колокола.
Звук ворвался в сон, как удар ножом – резкий, пронзительный, бесконечный. Диего подскочил на топчане, не понимая, где он и что происходит. Сердце колотилось где-то в горле, руки тряслись.
– Колокол, – прохрипел соседний Педро, не открывая глаз. – К утрене. Вставай, пока брат-приор не пришел.
Диего выдохнул. Опустил голову на руки, потер лицо ладонями.
Он заставил себя встать.
Тело после вчерашней работы ломило так, словно его переезжали грузовиком. Плечо распухло, на ладонях вздулись кровавые мозоли, спина не разгибалась. Но надо было идти.
В его прошлой жизни, если бы он так устал, он бы взял больничный. Здесь больничных не было. Здесь была работа, молитва и снова работа.
Послушники ворочались, кряхтели, чесались, натягивали рясы прямо поверх спального белья. Кто-то молился вполголоса, кто-то ругался сквозь зубы, кто-то просто сидел на топчане с отсутствующим взглядом.