Михаил Орлов – Инквизитор. Начало (страница 4)
Он пошел туда, куда шли все – выполнять послушание.
Впереди был длинный день. И длинная жизнь, о которой он еще ничего не знал.
Глава 2. Хлеб и вода
Послушание ему досталось – хуже не придумаешь.
– Воды натаскать, – объявил Красномордый, когда они вышли во двор. Его, кстати, звали Педро. – В прачечную. Брат-эконом сказал, цистерны пустые.
Диего посмотрел на колодец, на деревянные бадьи, на длинную очередь таких же послушников с коромыслами.
– Давай, – сказал он.
Работа оказалась адской. Бадья на сорок литров, коромысло, врезающееся в плечо, и путь в прачечную – метров двести по булыжнику, в горку. После третьей ходки Диего понял, что его тело, привыкшее к монастырской полуголодной жизни, не рассчитано на такие нагрузки. Руки дрожали, спина ныла, в глазах темнело.
В его времени воду носили из крана, а здесь – из колодца, ведрами, на себе. Он вспомнил, как в прошлой жизни жаловался на то, что в спортзале тяжело. Здесь спортзал был каждый день, и без выходных.
– Ты чего плетешься? – крикнул кто-то сзади. – Быстрее давай!
Диего обернулся. Тощий, Гонсало, тот самый, что утром цеплялся, стоял с пустой бадьей и скалился.
– Устал? – Гонсало подошел ближе. – Так ты ж у нас умный, Диего. Книжки читаешь. А воду таскать – это для дураков. Правильно я говорю?
Диего молчал. Сил не было даже на ответ.
– Эй, Перес! – крикнул Гонсало. – Гляди, наш книгочей надорвался!
Коренастый Перес, тащивший воду следом, заржал. Рядом засмеялись еще несколько послушников.
Диего поставил бадью на землю, выпрямился. В голове гудело.
– Я тебя спрашиваю, – Гонсало ткнул его пальцем в грудь. – Ты чего вчера в библиотеке забыл?
– Книги брал, – сказал Диего ровно.
– Какие книги? – Гонсало прищурился.
– Тебе какое дело?
Гонсало шагнул вперед, но Перес перехватил его за рукав.
– Тихо. Отец-ризничий из окна смотрит.
Диего глянул на церковь. В узком окне второго этажа действительно маячила темная фигура. Отец-ризничий смотрел во двор, сложив руки на груди.
Гонсало сплюнул под ноги.
– Ладно. Вечером поговорим.
Они ушли.
Диего постоял минуту, глядя им вслед, потом поднял бадью и потащил дальше.
Мысли ворочались тяжело, сквозь боль и усталость. Тело требовало отдыха, еды и сна, но он привык работать на износ. Тридцать лет следственной работы – из них пятнадцать в убойном отделе, потом в отделе по расследованию особо важных дел – приучили его не обращать внимания на физическое состояние, когда есть задача.
Педро-послушник союзником не был. Слишком труслив, слишком зависим от обстоятельств. Но информацию давать мог. Значит, надо с ним поговорить.
К вечеру Диего еле стоял на ногах. Руки стерты в кровь, плечо распухло, спина болела так, что хотелось лечь и не вставать. Но он дождался ужина, сел рядом с Педро и начал разговор.
– Расскажи мне про Переса и Гонсало.
Педро поперхнулся похлебкой.
– Ты чего? Зачем тебе?
– Надо.
Педро оглянулся. Гонсало с Пересом сидели в другом конце трапезной, о чем-то перешептываясь.
– Они тут главные, – тихо сказал Педро. – Среди послушников. Перес – силач, Гонсало – мозги. Они всем заправляют. Кто не слушается – того бьют. А кто жалуется – тому потом вдвое больше достается.
– А старшие не знают?
– Знают. Им плевать. Скажут: «Молодые, перебесятся». Или: «В монастыре надо смирять гордыню, терпи».
Диего кивнул. Классика. Дедовщина существует везде, где есть закрытые коллективы и слабый контроль сверху. В его времени в армии было то же самое. Только там это называлось «неуставные отношения».
– А я им чем не угодил?
Педро посмотрел на него с недоумением.
– Ты чего, правда не помнишь?
– Правда.
– Ты… – Педро понизил голос до шепота. – Ты при всех сказал Гонсало, что он дурак. Когда он про колдовство рассказывал. Помнишь? Он говорил, что одна женщина в деревне корову сглазила, а ты сказал, что корова просто старая и дохнет от старости. При всех сказал. Гонсало тогда чуть не ударил тебя, но брат-эконом подошел.
Диего усмехнулся.
– А вчера? В сарае? Что было?
Педро побледнел.
– Я не видел. Я слышал только. Они тебя затащили и… ну, били, наверное. А потом ты вышел сам. И ничего, пошел спать. Мы думали, ты утром не встанешь. А ты встал. И не хромаешь даже. Это… это странно, Диего.
Диего вспомнил утро. Тело ныло, но синяков не было. Ни ссадин, ни ран. Если бы его били всерьез – были бы. А если не били? Если просто пугали?
Мыслей не было. Была только усталость.
После ужина он пошел в ризницу.
Отец-ризничий сидел за столом, при свете единственной свечи, и читал. Перед ним лежала раскрытая книга – старая, в тяжелом переплете, с пожелтевшими страницами.
– Вошел? – спросил он, не поднимая головы. – Садись.
Диего оглянулся. Стул был – табурет у стены. Он придвинул его к столу и сел.
– Читать умеешь, – сказал монах. – Писать умеешь. Латынь знаешь. Где научился?
Диего открыл рот – и вдруг понял, что знает ответ.
Это пришло не как воспоминание, а как знание. Словно кто-то открыл ящик в голове и высыпал содержимое. Он знал, что отца этого парня звали Мигель де Альмасан. Знал, что тот носил меч с выщерблиной на гарде. Знал, что мать пахла лавандой и умерла, когда Диего было десять. Знал, что в монастырь его привез дядя, которому было плевать.
Все это было в нем. Все это ждало.
– Отец учил, – сказал он. – Мигель де Альмасан, идальго. Считал, что сын должен знать грамоту.
– Отец твой погиб в войне с маврами, – кивнул монах. – Под Малагой, если память не изменяет.