Михаил Орлов – Инквизитор. Начало (страница 3)
Он взял миску с похлебкой, кусок хлеба. Похлебка оказалась жидкой, почти без соли, с плавающими кусочками чего-то, что отдаленно напоминало овощи. Хлеб – черствый, с отрубями, царапающий горло. Но он ел, потому что организм требовал.
Красномордый уселся рядом.
– Ты как хочешь, Диего, – зашептал он, оглядываясь. – А я б на твоем месте бежал. Прямо сейчас. Пока не поздно.
– Куда бежать? – спокойно спросил Ветров, жуя хлеб.
– Куда глаза глядят! В город! К маврам! Куда угодно, лишь бы от отца-ризничего подальше!
Ветров посмотрел на него.
– А ты не боишься, что меня поймают и тогда уже точно выпорют? За побег.
Красномордый замялся.
– Ну… может, и не поймают. Ты ж умный, Диего. Ты всегда умный был. Книжки читаешь, латынь знаешь. Придумаешь что-нибудь.
– Не побегу, – сказал Ветров, доедая похлебку. – Пойду и поговорю. Посмотрим, что ему нужно.
Красномордый перекрестился.
– Ну, как знаешь. Я за тебя свечку поставлю.
Ветров усмехнулся. Свечку. В его мире свечки ставили в церкви за здравие, и он никогда в это не верил. А сейчас, глядя на этого перепуганного парня, на серые стены монастыря, на распятие над входом в церковь, он вдруг подумал:
Он встал, поставил пустую миску в общую кучу и пошел к церкви.
Ризница находилась сбоку от алтаря, в небольшом помещении без окон, освещенном свечами. Дверь была приоткрыта. Ветров постучал, как учили в армии – четко, три раза.
– Войди.
Он вошел.
Отец-ризничий стоял у высокого шкафа, заставленного книгами. Настоящими книгами – в кожаных переплетах, с металлическими застежками, с пожелтевшими страницами. На столе лежали свитки пергамента, какие-то бумаги, гусиные перья и чернильница.
Монах обернулся.
– Закрой дверь, – сказал он. – Садись.
Ветров закрыл дверь. Сесть было не на что – в ризнице стоял только один стул, у стола, и на нем уже сидел отец-ризничий. Ветров остался стоять.
– Ты вчера был в библиотеке, – сказал монах. Это был не вопрос. – После ужина. Зачем?
Ветров напрягся.
– Я… – начал Ветров, но монах перебил.
– Не лги. Я знаю, что ты был. Я видел тебя. Ты взял книгу. Какую?
Ветров лихорадочно соображал. Если этот парень был грамотный и умный, он мог брать книги. Мог читать то, что не положено. Мог заинтересоваться чем-то опасным.
– Я взял… – он сделал паузу, пытаясь угадать, – книгу по церковному праву. Меня интересовали каноны.
Монах прищурился. Уголки губ дрогнули в усмешке.
– Церковное право, говоришь? Каноны? С каких это пор послушников интересуют каноны?
– Я готовлюсь к постригу, – ровно ответил Ветров. – Хочу понимать, во что верю.
Пауза затянулась. Монах смотрел на него немигающим взглядом. Ветров стоял спокойно, не отводя глаз, но и не наглея.
– Ты врешь, – сказал монах. – Но врешь хорошо. Интересно.
Он встал, подошел к Ветрову вплотную. От него пахло ладаном, воском и еще чем-то горьким, лекарственным.
– Ты взял не каноны. Ты взял процессуалы. Ты взял книгу о том, как проводить дознание. Зачем послушнику книга о дознании, Диего?
Ветров молчал. Внутри него, под маской смиренного юноши, Ветров-полковник лихорадочно просчитывал варианты. Этот монах – не просто ризничий. Он кто-то еще. Кто-то, кто связан с инквизицией. Кто-то, кто ищет себе помощников. Или проверяет всех подряд.
– Я хочу понимать, как отличить истину от лжи, – сказал Ветров. – Вокруг столько обмана. Люди говорят одно, делают другое. Я хочу научиться видеть правду.
Монах смотрел на него долго, очень долго. Потом вдруг усмехнулся – криво, одними губами.
– Видеть правду, – повторил он. – Ты знаешь, сын мой, что за такое желание в старые времена сжигали на костре? Потому что видеть правду – это удел Господа. Человеку же положено верить.
– Я и верю, – тихо сказал Ветров. – Но вера без понимания – слепа.
Монах хмыкнул.
– Ты опасный мальчик, Диего. Слишком умный для своего положения. Слишком любопытный. Такие долго не живут – или в тюрьме, или на костре.
Он отошел к столу, взял какую-то бумагу, посмотрел на нее.
– Но мне как раз нужен умный мальчик. Грамотный. Тот, кто умеет читать и писать. И при этом не боится задавать вопросы.
Он повернулся.
– Будешь моим писцом. Будешь приходить сюда каждый вечер после службы и переписывать бумаги. За это – освобождение от части работ и дополнительная порция хлеба. Согласен?
Ветров смотрел на него и видел: это ловушка. Но другого пути у него нет.
– Согласен, отец.
– Хорошо. Тогда иди. И помни: если ты кому-нибудь расскажешь о том, что увидишь здесь, – монах улыбнулся, и улыбка была страшнее любого угрожающего жеста, – я лично прослежу, чтобы твоя любознательность была удовлетворена. В полной мере.
Ветров кивнул и вышел.
За дверью он выдохнул. Красномордый ждал его в церкви, у входа, бледный как смерть.
– Ну что? – выдохнул он. – Жив? Не бил?
– Нет, – сказал Ветров. – Не бил. Работу предложил.
Красномордый вытаращил глаза.
– Работу? Какую?
– Писцом.
Красномордый перекрестился снова, на этот раз с каким-то облегчением.
– Ну, слава тебе Господи! А я уж думал… Ты это, Диего, молись. Видать, Господь тебя хранит.
Они вышли во двор. Солнце наконец поднялось над стенами, заливая булыжник бледным осенним светом. Послушники разбредались по послушаниям – кто-то в огород, кто-то в мастерские, кто-то убирать помещения. Жизнь в монастыре шла своим чередом.
Ветров стоял посреди двора, смотрел на это солнце, на эти стены, на этих людей в грубых рясах, и не мог до конца поверить, что это реальность.
Он усмехнулся.
Где-то внутри, в самой глубине, старая профессиональная привычка уже начала работать: собирать информацию, анализировать, строить версии. Это было знакомо. Это было понятно. Это было тем единственным, что помогало не сойти с ума.