Михаил Орлов – Инквизитор. Начало (страница 2)
– Вставай давай, – Красномордый уже терял интерес, занятый собственными штанами, которые никак не хотели завязываться. – Во двор пойдем, умоешься, может, отпустит.
– Умыться, – повторил Ветров. – Да, хорошо.
Он встал. Тело слушалось, но с непривычки – ноги ватные, спина затекла, в пояснице тянущая боль, словно он вчера мешки таскал.
Он оглядел себя. Руки – те самые, молодые, с коротко стрижеными ногтями. Под ногтями чисто. Он машинально отметил это, как отметил бы любую деталь на месте преступления:
Рубаха грубая, колючая, из некрашеного льна. Штаны такие же. На ногах – сандалии на деревянной подошве, стоптанные, но еще крепкие.
Парни уже выстраивались у двери, толкаясь и переругиваясь шепотом. Ветров пристроился в хвост, стараясь не выделяться, но глаза выхватывали детали с автоматизмом, выработанным десятилетиями.
Трещина в стене, за которой темнеет плесень. Дверной косяк, стертый руками до блеска – сколько ног тут прошло за годы? Лестница, ступени которой продавлены посередине. Каменные плиты пола – истертые, но чисто выметенные. Кто-то здесь следит за порядком. Монастырь есть монастырь, даже если воняет.
Они вышли во двор.
Воздух ударил в лицо свежестью. Ветров жадно вдохнул, пытаясь проветрить легкие после ночной духоты. Двор оказался большим, прямоугольным, вымощенным булыжником. Посередине – колодец с высоким каменным бортиком и деревянным воротом, на который была намотана веревка с ведром. Вокруг колодца уже толпились послушники, умываясь, брызгаясь водой, перекрикиваясь.
Ветров подошел, дождался очереди, взял протянутое кем-то ведро. Вода была холодная, обжигающая, пахла железом и тиной. Он плеснул на лицо, на шею, на руки. Провел мокрой ладонью по волосам – короткие, жесткие, давно не стриженые, но чисто промытые.
Он выпрямился, вытер лицо подолом рубахи, и только тогда заметил, что на него смотрят.
Не все. Большинство занималось своими делами: кто-то уже бежал в сторону церкви, кто-то натягивал рясу на мокрое тело, кто-то жевал краюху хлеба, украдкой от старших. Но двое – постарше, с глазами наглыми и цепкими – смотрели именно на него.
Один – коренастый, с бычьей шеей и низким лбом. Второй – тощий, длинный, с руками, похожими на грабли.
– Гляди, – сказал тощий, не понижая голоса. – Диего-тихоня очнулся. А я уж думал, сдох вчера.
– Живучий, – отозвался коренастый. – Жаль.
Ветров смотрел на них спокойно. Ветров смотрел на них так, как смотрел на подследственных, которые пытались валить вину друг на друга, не понимая, что их разговоры записываются на диктофон.
Он ничего не ответил. Отвернулся и пошел туда, куда шли все – к церкви.
– Эй, Диего! – окликнул тощий. – Я с тобой разговариваю!
Ветров сделал вид, что не слышит. За спиной раздались шаги, но кто-то дернул обидчика за рукав.
– Оставь, – сказал другой голос, незнакомый. – Ризничий уже в церкви. Опоздаете – он вам быстро мозги вправит.
Ветров обернулся. Тощий и коренастый переглянулись и, зло сплюнув, пошли следом, но дистанцию держали.
Церковь встретила его холодом и сумраком. Высокие своды уходили в темноту, где терялись тени. Горели свечи. Пахло ладаном так густо, что кружилась голова, перебивая привычный запах немытого тела. Послушники рассредоточились по скамьям, и Ветров сел туда, куда ткнул его Красномордый – тот самый, что будил.
– Ты чего с Пересом не поздоровался? – шепнул Красномордый, наклоняясь к нему. – Он же злой теперь.
– Перес? – так же тихо переспросил Ветров.
– Ну да, Перес и Гонсало. Ты чего, забыл, что ли? Они ж тебя вчера…
Красномордый осекся. Ветров повернул голову и посмотрел ему в глаза.
– Что – вчера?
– Ты чего, правда не помнишь? – Красномордый побледнел. – Тебя Перес с Гонсало вчера после ужина в сарай затащили. Я думал, ты не встанешь сегодня. А ты встал. Идешь. И не хромаешь даже.
Ветров помолчал. Потом медленно ощупал ребра, спину, руки. Нигде не болело так, чтобы можно было заподозрить недавние побои. Ныло все, но это было общее, мышечное – от лежания на жестком, от неудобной позы, от жизни в этом теле. А вот синяков, ссадин, ран – не было.
– Молчи, – сказал Ветров тихо. – И никому не говори, что я не помню.
Красномордый икнул и перекрестился.
Служба тянулась бесконечно. Монахи пели на латыни, и Ветров, к своему удивлению, понимал большую часть слов. В свое время, когда он учился в университете, латынь была обязательной для юристов. Потом, конечно, все забылось за ненадобностью. Но сейчас память, словно по щелчку, выдавала значения.
Он сидел, смотрел на алтарь, на распятие над ним, на свечи в тяжелых серебряных подсвечниках, и пытался не сойти с ума.
Вчера он раскрывал дело о мошенниках, которые под видом православных целителей выкачивали из пенсионеров последние деньги. Вчера он пил кофе из пластикового стаканчика и ругался на компьютер, который завис при загрузке базы данных. Вчера у него был кабинет, папки с делами, помощница Людочка, которая приносила ему бутерброды, потому что он забывал поесть.
А сегодня он сидит в церкви пятнадцатого века, среди людей, которые верят, что земля плоская, что болезни – кара Господня, а евреи пьют кровь христианских младенцев. Сидит в теле семнадцатилетнего парня, которого вчера, кажется, избили какие-то Перес с Гонсало, и даже не помнит этого. Сидит и слушает латынь, которую, оказывается, помнит.
– Диего!
Голос ударил по ушам, как хлыст. Ветров вздрогнул и поднял голову.
Служба кончилась. Послушники поднимались со скамей, выходили из церкви. А над ним стоял монах. Высокий, сухой, с лицом, похожим на кусок пергамента – желтым, иссушенным постом и молитвой. Глаза маленькие, колючие, глубоко посаженные. Руки сложены на груди.
– Ты спишь на службе, сын мой?
Ветров открыл рот. Язык не слушался. Что говорить? Как? Он не знал, какой у этого парня был характер, как он обычно отвечал старшим. Был ли он тихоней или нахалом? Знал ли этого монаха? Любая ошибка могла стоить…
– Простите, отец, – сказал он, и голос прозвучал ровно, смиренно, с нужной ноткой виноватости. – Ночь была тяжелая. Дурной сон мучил. Я не хотел пропустить службу, но тело… тело слабое.
Он опустил глаза, изображая смирение. Это было нетрудно – тридцать лет допросов научили его смотреть на кого угодно, но и изображать что угодно, когда нужно.
Монах прищурился. Секунду смотрел на Ветрова, словно пытаясь заглянуть внутрь, под кожу, в душу. Ветров выдержал взгляд, не поднимая глаз.
– Дурной сон – это искушение дьявола, – наконец произнес монах. – Молись усерднее, и Господь отгонит бесовские наваждения. После завтрака подойдешь ко мне в ризницу.
Он развернулся и ушел, шурша черной сутаной, растворяясь в сумраке церкви, как привидение.
Ветров выдохнул. Рядом Красномордый смотрел на него с ужасом.
– Ты чего, Диего? Отец-ризничий тебя в ризницу зовет! Это ж… это ж порка!
– Почему порка? – спросил Ветров, поднимаясь. Ноги слушались плохо, но он заставил себя стоять прямо.
– Как почему? Он никого просто так не зовет! Он же… он же сам дьявол! Всех, кто к нему попадает, потом на больничном топчане лежат!
Ветров посмотрел на Красномордого внимательно. Парень был напуган по-настоящему, до дрожи в голосе. Значит, отец-ризничий здесь фигура серьезная. Не просто монах, а кто-то вроде местного начальника тайной канцелярии. Или просто жестокий человек, которому нравится мучить послушников.
– Посмотрим, – тихо сказал Ветров.
Он вышел из церкви. Во дворе уже светало, хотя солнце еще не поднялось над стенами. Послушники толпились у длинного деревянного стола под навесом – завтракали. Пахло похлебкой, хлебом и чем-то луковым.
Ветров встал в очередь. Есть хотелось зверски – желудок подводило от голода, хотя он не помнил, когда ел в последний раз. В очереди его толкали, но он не обращал внимания. Он думал.