Михаил Орлов – Инквизитор. Начало (страница 1)
Михаил Орлов
Инквизитор. Начало
Все персонажи и события, описанные в книге, являются вымышленными. Любые совпадения с реально существующими или когда-либо существовавшими людьми случайны.
Все описанное в книге является художественным вымыслом автора и на историческую достоверность не претендует.
Пролог
Антон Сергеевич Ветров умер ровно в 23:47.
По крайней мере, так показывали электронные часы на мониторе, когда он в последний раз поднял голову от бумаг. Тяжелая, липкая боль рванула из-под лопатки, перехватила горло, ударила в затылок. Он еще успел подумать: «Господи, только не здесь, не сейчас, папка с делом… рассыплется…», – успел схватиться за край стола, чтобы не упасть лицом вниз, и провалился.
В пустоту.
Если бы кто-то спросил коллег, каким был полковник юстиции Ветров, они бы ответили коротко: «Зануда». И добавили бы, что зануда хороший, правильный, даже нужный – но зануда.
Семь лет в прокуратуре, двадцать три года в следственном комитете. Из них пятнадцать – в убойном отделе, потом еще восемь – в отделе по расследованию особо важных дел. Маньяки, сектанты, лжецелители, выманивавшие у стариков квартиры, мошенники, прикрывавшиеся именем Бога, педофилы, убийцы, торговцы людьми – Ветров видел всё. И почти всегда доводил дело до конца.
– Упрямый как бык, – говорил о нем начальник управления. – Но результат дает.
Квартира Ветрова на окраине Москвы была такой же, как он сам – удобная, но неуютная. Однушка, доставшаяся еще от родителей. Книжные полки во всю стену – детективы, юридическая литература, несколько томиков по истории средневековья, которые он читал на ночь, чтобы отвлечься. Кухня, где он никогда не готовил – питался в столовой или бутербродами. Спальня, где он почти не спал.
Жены не было. Развелся пятнадцать лет назад, когда понял, что работа важнее. Детей не завел – не успел. Друзей тоже не было – были коллеги, были сослуживцы, были те, с кем можно выпить после удачного дела. Но друзей – нет.
– Ветров, ты бы хоть собаку завел, – говорила Людочка, секретарша, единственная женщина, которая о нем заботилась. – А то совсем один.
– Некогда мне с собакой, – отмахивался он. – Дела.
Дела и правда не кончались.
Вот и сейчас на столе лежала папка с делом о «целителях» – мошенниках, которые под видом православных старцев выманивали у пенсионеров последние деньги, а заодно и квартиры. Дело было сложным, свидетели боялись говорить, потерпевшие умирали один за другим, а главный фигурант, именовавший себя «отцом Никоном», имел влиятельных покровителей.
Ветров сидел над бумагами третьи сутки. Кофе в пластиковом стаканчике давно остыл, бутерброд с колбасой лежал нетронутым. Людочка уже три раза заглядывала, вздыхала и уходила.
– Завтра сдавать, – бормотал Ветров, перелистывая страницы. – Завтра последний срок. Надо успеть.
Он не успел.
Смерть была не первой в его жизни. Он видел сотни смертей – насильственных, неожиданных, страшных. Видел, как умирают жертвы и как умирают убийцы. Видел, как плачут матери над телами детей, и как смеются маньяки, получившие пожизненное.
Свою смерть он представлял иначе. Думал, что будет лежать в больнице, окруженный врачами, или умрет в перестрелке, или вообще – под старость, в кресле, с книжкой в руках.
Но не так. Не за столом, с папкой дела под рукой.
– Дурак, – сказал он себе в последнюю секунду. – Надо было раньше ложиться.
И провалился.
Сознание возвращалось урывками, как плохая радиосвязь.
Сначала была боль. Тупая, разлитая по всему телу, но какая-то неправильная. Не та, острая, что разорвала грудь в кабинете, а другая – ноющая. Болели суставы, болела спина, словно он спал на досках. Что, в общем-то, было недалеко от истины.
Потом пришел звук. Храп. Многоголосый, с присвистом, с подвыванием. Храпели справа, слева, кажется, даже сверху.
Затем – запах. Такой густой, что захотелось зажать нос, но руки не слушались. Ветров нюхал всякое. За тридцать лет работы он видел морги, подвалы, где жили бомжи, и трупы, пролежавшие в болоте по полгода. Но этот запах был особенным. Это была квинтэссенция немытого тела, старой мочи, прелой соломы и еще чего-то кислого, похожего на прокисшие щи.
Он с усилием разлепил веки.
Над ним был каменный свод. Неровный, сложенный из грубого камня, кое-где закопченный факелами или свечами. По своду неспешно ползла мокрица.
Ветров закрыл глаза. Открыл снова. Мокрица не исчезла. Она деловито перевалила через трещину в кладке и поползла дальше, к стене.
Он попытался сесть и едва не закричал от резкой боли в пояснице. Тело слушалось плохо, как после тяжелой болезни. Он опустил взгляд и увидел руки, которыми пытался опереться о лежанку.
Руки были чужие.
Молодые. Без пигментных пятен, без выступающих вен, без старческой пергаментности. Кожа огрубевшая, в цыпках – монастырская работа да вода ледяная, – но чистая. Ногти коротко обстрижены, почти под корень, без заусенцев. Под ногтями – ни грязи.
Запястье тонкое, почти девичье.
Ветров уставился на эти руки, пытаясь заставить мозг выдать логичное объяснение.
Он повернул голову. Рядом, на такой же лежанке, вповалку, спали люди. Точнее, парни. Кто-то уткнулся носом в тюфяк, кто-то запрокинул голову, открыв рот. Все молодые, стриженые, в грубых серых рубахах. От них разило потом так, что слезились глаза.
Дальше была стена. На стене – огромное, черное от времени распятие. Христос на кресте смотрел на Ветрова пустыми глазницами.
Ветров судорожно сглотнул. В голове билась одна-единственная мысль, совершенно не соответствующая ни его званию, ни возрасту, ни тридцати годам следственной практики:
Потом будет время для анализа. Потом Ветров поймет, что случилось то, о чем он читал только в дешевых романах и глупых интернет-форумах. Потом он узнает, что его зовут Диего, что ему семнадцать, что он сирота и послушник в монастыре Сан-Пабло. Потом он осознает, что попал в Испанию пятнадцатого века – в ту самую эпоху, о которой читал на досуге, перелистывая исторические книжки между делами.
Потом он будет плакать по ночам, уткнувшись в вонючий тюфяк, от бессилия и ужаса. Потом будет злиться, потом – смиряться, потом – принимать.
Но это будет потом.
А сейчас он просто лежал, смотрел на мокрицу на каменном своде и пытался привыкнуть к мысли, что его сердце, которое остановилось в кабинете, где-то там, в другой жизни, теперь бьется снова. В чужой груди. В чужом времени.
– Интересно, – прошептал он одними губами, – а дело по «отцу Никону» кто-нибудь закончит?
Ответа не было.
Только храп соседей да шорох мокрицы по камню.
Ветров закрыл глаза.
Глава 1. Чужое имя
Проснулся он от того, что кто-то тряс его за плечо. Тряс настойчиво, с солдатской прямотой, не обращая внимания на то, что тело после вчерашнего казалось чужим и непослушным.
– Диего! Вставай, лежебока! Утреню проспишь, отец-ризничий шкуру спустит!
Ветров открыл глаза. Над ним склонилась рожа – красная, заспанная, с разинутым ртом, из которого несло так, что захотелось отодвинуться. Парень лет шестнадцати, такой же стриженый, в такой же серой хламиде, продолжал трясти его с упорством, достойным лучшего применения.
– Слышь, Диего! Очумел, что ли?
Ветров сел. Голова кружилась, в висках стучало, но сознание цеплялось за реальность с профессиональной цепкостью следователя, привыкшего замечать детали даже в состоянии полного истощения.
Он огляделся.
Помещение было похоже на казарму или тюремную камеру – в зависимости от того, с какой стороны смотреть. Каменные стены, побеленные известкой, кое-где тронутые сыростью. Узкие окна под самым потолком – без стекол, просто проемы, прикрытые деревянными ставнями. За ними уже серело небо, обещая хмурое утро.
Длинный ряд топчанов, на которых ворочались, кряхтели и чесались человек двадцать таких же парней. Кто-то уже вставал, натягивая штаны, кто-то еще лежал, уткнувшись носом в соломенный тюфяк. В углу, накрывшись рясой с головой, кто-то громко молился, не обращая внимания на общую суету.
Воздух был тяжелый. Пахло потом, немытым телом, прелой соломой и еще чем-то кислым – то ли объедками, то ли заношенным тряпьем. Но этот запах был особенным. Это был запах бедности, запах жизни, в которой мыло – роскошь, а чистая рубаха – праздник.
В его времени люди мылись каждый день, стирали одежду раз в неделю, пользовались дезодорантами. Здесь… здесь от людей разило так, что слезились глаза. И это были не бомжи – это были обычные послушники.
– Ты чего глазами хлопаешь? – Красномордый парень смотрел на него с недоумением, смешанным с испугом. – Хворый, что ли? Или бес попутал?
Ветров перевел взгляд на него. Парень отшатнулся – видимо, взгляд у полковника юстиции даже в теле семнадцатилетнего послушника был тот еще.
– Я в порядке, – сказал Ветров. Голос был чужой. Тоньше, чем его, с каким-то певучим акцентом, который он сам в себе слышал впервые. Испанский? Кастильское наречие? Он вдруг понял, что понимает этого парня, хотя слова звучали непривычно, гортанно.