Михаил Орлов – Инквизитор. Имя Феникса (страница 4)

Снова кивок.

— И ты ждёшь.

Кивок. И на глаза её навернулись слёзы.

— Ты боишься, что он не вернётся. Или вернётся не к тебе. А в лесу… ты увидела девочку и подумала: «А вдруг и со мной так? Вдруг меня убьют? Или я умру, и он никогда не узнает?»

Она заплакала. Беззвучно, только плечи тряслись, и слёзы текли по щекам, падая на сложенные руки. Мать бросилась к ней, обняла. А я встал, отошёл к окну, чтобы не мешать.

— Она заговорит, — тихо сказал Мануэль. — Не сегодня, но заговорит.

— Откуда знаешь?

— Потому что ты назвал имя. И она заплакала. Страх вышел вместе со слезами. А значит, у неё есть шанс.

Я вздохнул. В моём времени ей бы прописали седативные и направили к психотерапевту. Здесь — только время и поддержка близких. И, может быть, чудо.

Выходя от Марии, мы столкнулись на пороге с отцом Эстебаном. Священник был бледен, под глазами залегли тени — видно, тоже не спал.

— Ну что? — спросил он. — Порча?

— Болезнь, — ответил я коротко. — Страх. Она заговорит, когда пройдёт.

— А тело? Девочка? Что с ней?

Я посмотрел на Мануэля. Тот кивнул.

— Покажи, — сказал я.

Тело нашли за деревней, в овраге, куда свозили мусор и дохлых животных. Пахло здесь мерзко — гнилью, сыростью, смертью. Сладковатый, тошнотворный запах разложения смешивался с прелой листвой и чем-то кислым, как прокисшее молоко. Мануэль опустился на колени, откинул край рваной тряпицы, которой тело было прикрыто. Я подошёл ближе, заставляя себя смотреть.

Девочка. Лет десяти-одиннадцати. Худющая, грязная, в лохмотьях, которые когда-то были платьем. Кожа — серо-жёлтая, с синими разводами там, где кровь застыла под кожей. Но не это привлекло моё внимание — раны. Множество глубоких рваных ран на руках, на шее, на лице. И ни одной — смертельной. Мануэль перевернул её руку холодными, уверенными пальцами.

— Её не убивали, — сказал он, осматривая тело. — Её мучили. Долго. Потом бросили.

Я почувствовал, как к горлу подступает желчь. Сдержался. Только спросил:

— Сколько?

— Дней пять, — ответил Мануэль. — Может, неделя. Но она умерла не от ран. От страха.

— Кто? Зачем? — спросил священник, крестясь.

— Не знаю, — я покачал головой. — Но это не зверь. И не разбойники. Слишком аккуратно.

Мануэль поднял её руку, показал мне. Запястья в странных полосах, как будто их терли верёвкой. Но не той, что связывают — той, что привязывают к чему-то. И следы уколов. Много. Тонкие, как от иглы.

— Знакомая работа? — тихо спросил я.

— Нет, — Мануэль покачал головой. — Лекарь делал иначе. Этот — подражает. Грубо. Не понимает, что делает.

— Но учится? — спросил я.

— Учится. И это страшно.

Мы вернулись на постоялый двор уже в сумерках. Педро встретил нас у порога, хмурый, с мечом в руке.

— Вы долго, — сказал он.

— Проблемы? — спросил я.

— Не знаю. Но пока вас не было, кто-то снова приходил. Оставил это.

Он кивнул на порог. Там лежал свёрток — грязная тряпица, перетянутая бечёвкой. Я опустился на корточки, развязал. Внутри оказался старый кинжал. Лезвие в зазубринах, рукоять обмотана вытертой кожей. И на лезвии — тёмные пятна. Кровь. Старая, въевшаяся в металл, но её было много. Слишком много.

— И это, — Педро протянул сложенный лист грубой бумаги.

Я развернул. Буквы кривые, неумелые, выведенные чем-то острым — может быть, тем же кинжалом, обмакнутым в чернила. Но разобрать можно.

«Не лезьте туда, где не ждали».

Я перечитал несколько раз. Потом передал Мануэлю.

— Тот, кто стоял ночью у двери, — сказал я. — Он вернулся. Но теперь не слушал. Оставил подарок.

— Предупреждение, — поправил Мануэль, разглядывая кинжал. — Или приглашение.

— К чему?

— К тому, что мы должны убраться, пока не поздно.

В комнате повисла тишина. Хуан сжимал деревянный нож так, что пальцы побелели. Педро поглаживал рукоять меча, глядя в одну точку. Мануэль спрятал кинжал в сумку — для улик. А я смотрел на дверь, за которой сгущались сумерки, и думал: кто этот «незваный гость»? Тот, кто боится, что мы найдём тело девочки и спросим, откуда оно взялось? Или тот, кто сам его туда положил? Сердце в груди заныло — не больно, а тревожно, как напоминание: ты не в безопасности. И никогда не будешь.

— Завтра, — сказал я. — Завтра иду в лес. На то место, где нашли тело.

— Один? — спросил Педро.

— Вдвоём с Мануэлем. Ты останешься с Хуаном. И будете слушать. Если кто-то снова придёт — не выходите. Только запомните лицо.

— А если вломятся? — спросил Хуан, и голос его дрогнул.

— Тогда кричите, — я усмехнулся, хотя на душе скребли кошки. — Мы услышим.

Ночь наступила быстро. За окном — прости, за продушиной — выли собаки, и ветер гулял по улицам, завывая в щелях. Я лежал на нарах, сжимая в руке нож, и ждал шагов. Но шагов не было. И перед самым рассветом я понял: записка была не предупреждением. Это был вызов. «Не лезьте туда, где не ждали». А мы, чёрт возьми, только туда и лезем.

Я закрыл глаза, но не уснул. Только слушал темноту.

За стеной кто-то всхрапнул — Педро, или лошадь, или сама тьма. И вдруг — скрип. Не половицы, а двери. Тот самый, который я запомнил прошлой ночью. Всего один скрип, и снова тишина.

— Тихо, — прошептал Мануэль. Я даже не слышал, как он проснулся. — Кто-то у порога.

Мы замерли. Потом — стук. Три удара. Размеренных, как удары сердца. И голос — чуть слышный, через щель:

— Откройте. Я знаю, кто убил.

Глава 3. Ночной гость

Три удара. Размеренных, как удары сердца в предчувствии беды. Я замер, сжимая нож под плащом. Педро уже был на ногах — бесшумно, по-звериному, с мечом в руке. Хуан привстал на нарах, левая рука с деревянным клинком дрожала.

— Откройте, — повторил голос. Хриплый, чужой. Но не угрожающий — усталый. — Я знаю, кто убил. И кто следующий.

Мануэль подошёл к двери, посмотрел на меня. Я кивнул. Он отодвинул засов, и дверь со скрипом отворилась, впустив клуб холодного воздуха с запахом прелой листвы и дыма.

На пороге стоял мужчина лет сорока — от него пахло дымом, старой кожей и конским потом, будто он проскакал не одну лигу. Куртка когда-то дорогая, теперь грязная, прожжённая у плеча — там, где искра от горна попала. Лицо изрезано морщинами, под глазами синие провалы — не спал несколько ночей. В руках ничего. Но за поясом — нож в потёртых ножнах, и рука на нём, не на рукояти, а просто придерживает, как делают те, кто привык к оружию, но не хочет выглядеть угрозой. От его пальцев тянуло железом и угольной пылью.

— Заходи, — сказал я, отступая к очагу. — И закрой дверь.

Он шагнул через порог, притворил за собой, но засов двигать не стал. Оглядел комнату — нары, сумки, очаг, нас четверых. Взгляд задержался на Хуане, на его перевязанной руке, потом снова на мне.

— Ты — главный? — спросил он.

— Я тот, кто слушает. Говори.

Он не сел. Прислонился спиной к косяку, вытер лицо рукавом — пот, или дождь, или то и другое.

— Меня зовут Альваро. Я кузнец. Живу в той деревне, за холмом. Там, откуда та девочка.

Я поднял бровь.