Михаил Орлов – Инквизитор. Имя Феникса (страница 3)

Завтрак был скудным — чёрствый хлеб, размоченный в тёплой воде, да кусок козьего сыра, который мы купили у местной вдовы. Сыр пах так, что мог бы служить оружием массового поражения, но это было калорийно, а в наших обстоятельствах калории важнее вкуса.

— Кто-то стоял у двери ночью, — сказал я, жуя хлеб. — Один. Слушал. Ничего не тронул.

— Может, просто пьяный ошибся дверью, — предположил Педро, хотя сам в это не верил.

— В полночь? В трезвой деревне, где вино дороже крови? — Мануэль отхлебнул отвар, поморщился. — Нет. Это не ошибка.

— Тогда кто? Люди Мендоса? — спросил Хуан, и рука его сжала деревянный нож так, что костяшки побелели.

— Не похоже, — я покачал головой. — Если бы они знали, где мы, они бы не стояли под дверью, слушая, как мы храпим. Они бы вломились, связали и повезли в Толедо. Или прирезали прямо здесь, чтобы не возиться.

— Значит, кто-то из местных, — заключил Педро. — Решил проверить, что за странные лекари пожаловали.

— Проверил — и ушёл, — я доел хлеб, вытер пальцы о плащ. — Будем ждать. Если это был просто любопытный, он больше не придёт. Если шпион — придёт снова.

Разговор прервал стук в дверь. На этот раз — робкий, неуверенный, совсем не похожий на вчерашний требовательный. Педро взялся за меч, я жестом остановил его, встал и открыл.

На пороге стояла женщина. Та самая, из семьи Санчесов — худая, в чёрном платке, с красными от слёз глазами. В руках она держала узелок, перетянутый грязной тряпицей.

— Сеньор… лекарь… — голос её дрожал, но не от страха — от благодарности. — Он… Мартин… ночью встал.

Я напрягся, ожидая продолжения.

— Встал, — повторила она, — но ножа не взял. Мы спрятали, как вы велели. Он походил по горнице, пошептал что-то, а потом лёг сам. И уснул. Впервые за две недели. Спасибо вам, сеньор, спасибо…

Она опустилась на колени, протягивая узелок. Я взял, развязал. Внутри лежали два яйца, горсть сушёных яблок и маленький глиняный горшочек, запечатанный воском.

— Мёд, — пояснила женщина. — Собственный. Для вас. Для всех.

Я хотел отказаться, но Мануэль уже подошёл, взял горшочек, понюхал и кивнул.

— Мёд хорош. От кашля, от ран, от тоски. Спасибо, донья.

— Не донья я, — женщина смутилась, поднялась. — Простая женщина. Но если бы не вы…

— Если бы не мы, ваш муж сегодня был бы связан по рукам и ногам, — перебил я, хотя и без жёсткости. — А через неделю — на костре. Потому что страх лечит только знание, а не веревки. Теперь вы знаете. Идите. И следите, чтобы ножи были подальше.

Она ушла, а мы остались с мёдом, яйцами и новым статусом: теперь мы не просто приезжие, а «те самые лекари», которые спасли семью от проклятия. Слава в деревне распространяется быстрее чумы. И так же непредсказуемо.

— Доброе дело, — Педро хмыкнул, разглядывая яйца. — Может, теперь нас не прогонят?

— Может, теперь у нас будет больше работы, — ответил Мануэль, пряча горшочек в свою сумку.

Он оказался прав. Не прошло и часа, как дверь снова заскрипела. На пороге стоял староста — тот самый, коренастый, кривоногий, в шапке, съехавшей набок. И лицо у него было другое: не вчерашнее, настороженное, а растерянное, почти испуганное.

— Сеньор лекарь, — он запнулся, посмотрел на Мануэля, потом на меня. — У нас новая беда.

— Садитесь, — я указал на скамью. — Рассказывайте.

Староста сел, снял шапку, покрутил её в руках, как чётки.

— Есть у нас одна девка. Марией звать. Двадцати годов. Жила с матерью, отца схоронила зимой. Тихоня, работящая, никогда ни с кем не ссорилась. А третьего дня пошла в лес за хворостом. И нашла…

Он замолчал. Пальцы его побелели, вцепившись в край шапки.

— Что нашла? — спросил я тихо, хотя уже знал ответ.

— Тело, — выдохнул староста. — Девочки. Лет десяти. В овраге, за старым дубом. Вся в крови, изодранная. Мы… мы не знаем, кто это. Чужая, не из нашей деревни. Может, прохожая. Может, из горных.

— И что с Марией? — Мануэль подошёл ближе.

— Она… она не говорит, — староста поднял на нас глаза, полные ужаса. — Вернулась из леса, побелела как мел, открыла рот — и ни звука. Уже третий день молчит. Мать её плачет, молится. Местный знахарь сказал — порча. Что злой дух вошёл в неё, когда она на тело посмотрела.

Я переглянулся с Мануэлем. Психогенная немота — классический случай. Травма настолько сильная, что психика блокирует речь. В моём времени это лечили психотерапией и временем. Здесь — считали беснованием.

— Это не порча, — сказал я, вставая. — И не бес. Это страх. Она увидела то, что человеческий разум не может принять, и замолчала, чтобы не сойти с ума.

— А вы откуда знаете? — староста уставился на меня.

— Видел такое. В странствиях. — я взял плащ, набросил на плечи. — Ведите. Только условие: никаких заговоров, никакой святой воды. Я должен поговорить с ней сам. И с её матерью.

— А если она не заговорит?

— Заговорит, — ответил Мануэль, тоже собираясь. — Или мы узнаем почему.

Дом Марии стоял в центре деревни, но выглядел так же убого, как и все остальные: каменные стены, соломенная крыша, закопчённое оконце, затянутое бычьим пузырём. Внутри пахло щами, сыростью и тем особенным, горьким запахом, который бывает в домах, где живёт беда.

Мать — полная, краснолицая женщина — встретила нас с надеждой и ужасом одновременно. Мария сидела на лавке у печи, сложив руки на коленях. Лицо её было белым, глаза пустыми. Когда мы вошли, она даже не подняла головы. Только пальцы слегка дрогнули — вот и всё.

— Мария, — я сел напротив, стараясь не нависать, не давить. — Меня зовут Диего. Я не священник и не знахарь. Я тот, кто видел таких, как ты. И помогал им.

Она не ответила. Даже не посмотрела на меня.

— Ты не обязана говорить, — продолжал я. — Но ты будешь кивать или качать головой. Договорились?

Никакой реакции. Я вздохнул, перевёл взгляд на мать.

— Что она делала в лесу?

— Хворост собирала, как всегда, — женщина всхлипнула. — Она каждый день туда ходит. Там сушняка много. А тут… вернулась — и молчит.

— С кем-нибудь встречалась? Говорила с кем-то перед тем, как уйти?

— Нет. Одна пошла.

Я посмотрел на Марию. Её пальцы продолжали слегка подрагивать, но больше — ничего.

— Мария, — я наклонился чуть ближе. — Ты не виновата в том, что случилось с той девочкой. Ты её не убивала. Ты просто нашла. И это страшно. Я знаю. Я видел мёртвых. Много. И каждый раз — страшно. Но страх проходит. А молчание — нет. Оно остаётся. И ты останешься с ним навсегда, если не попробуешь его сломать.

Ни звука. Только её дыхание — чуть более частое, чем раньше.

Мануэль стоял у двери, скрестив руки на груди, и наблюдал. Потом вдруг спросил:

— У тебя есть жених?

Мать Марии удивлённо моргнула.

— Был, — сказала она. — Уехал в город на заработки. Полгода вестей нет.

— Ты боишься, что он тебя бросил? — Мануэль обращался к Марии, и его голос, обычно сухой и ровный, вдруг стал мягче. — Боишься, что он нашёл другую? Или что он умер?

Пальцы Марии сжались в кулак. Впервые с начала разговора.

— Это он, — сказал Мануэль мне, не отводя глаз от девушки. — Дело не только в мёртвой девочке. Дело в страхе потери. Она боится, что того, кого она ждала, больше нет. Или что он её не дождётся. И когда она увидела тело в лесу, этот страх слился с другим.

Я кивнул. Психология — штука сложная, особенно когда не можешь задать прямой вопрос. Но Мануэль, сам не зная того, использовал метод, который в моём времени называли «проективной идентификацией». Не спрашивал — утверждал. И смотрел на реакцию.

— Мария, — я снова попытался. — Тот парень… как его зовут? Она молчала. Но губы её дрогнули. — Не надо говорить, — я понизил голос. — Просто кивни, если я угадаю. Его зовут… Педро?

Нет.

— Хуан?

Я перебирал имена, которые были у нас на слуху. Педро — старый солдат, вряд ли девушка ждала бы его. Хуан — молодой, его ровесник. И я вспомнил, как наш Хуан обмолвился в дороге, что в этой деревне у него была знакомая, которую он обещал навестить, если останется жив. Тогда я не придал значения. Теперь…

Миг — и едва заметное движение. Кивок.

— Хуан, — повторил я. — Он обещал вернуться?