Михаил Орлов – Инквизитор. Имя Феникса (страница 5)

— Откуда ты знаешь, что мы нашли тело?

— Потому что это я его положил, — сказал он.

Тишина стала плотной, как дым. Педро чуть изменил стойку — теперь меч был направлен не в пол, а в грудь гостя. Хуан побледнел, но не отвёл взгляда. Мануэль остался неподвижен, только руки его опустились в карманы — туда, где в складках плаща лежали ножи.

— Не бойтесь, — кузнец поднял пустые ладони. — Я не убивал. Я… я нашёл её. Но не побоялся пойти туда, куда другие боятся. Принёс сюда, в овраг, чтобы её увидели. Потому что если бы её никто не нашёл, они бы… забыли. А так — хоть кто-то спросит, чья девочка. Кто её убил.

— Кто? — спросил я.

Он посмотрел мне в глаза. В его взгляде было что-то тяжёлое, как наковальня, — знание, которое он нёс один.

— Местный сеньор. Дон Мигель де Авила. Он у нас старший на трёх деревнях. Ему принадлежат мельницы, лес, дорога. Ему все платят. Даже церковь.

— И зачем ему убивать девочку?

— Не её. — Альваро сглотнул, голос сел. — Их много. Девочки из бедных семей, сироты, те, кого никто не хватится. Он забирает их в свой дом. Говорит — берёт в услужение. А потом… потом они исчезают.

— Ты видел?

— Я… — он запнулся, провёл ладонью по лицу. — Я ковал для него решётки. На подвал. В прошлом году. Толстые прутья, крепкие. Спросил, зачем такие. Он сказал — сбегают работницы. Я тогда не поверил. А потом одна девочка — дочка моего соседа — ушла к нему в услужение. И не вернулась. Сосед спрашивал — дон Мигель сказал, что она сбежала с солдатами. Никто не поверил, но что сделаешь?

— Ты ходил к нему? Разговаривал?

— Я? — Альваро усмехнулся горько. — Я кузнец. А он — сеньор. У него охрана, земли, право суда. Если бы я пришёл к алькальду, меня бы выгнали. Или посадили за клевету. А девочка та всё равно не вернулась бы.

— А потом?

— Потом ещё одна пропала. И ещё. А я каждую ночь не сплю, потому что слышу — кто-то плачет в подвале, когда я мимо езжу. Не всегда. Иногда тихо. Иногда…

Он замолчал, сжал кулаки.

— Сегодня — тихо? — спросил Мануэль.

— Сегодня — тихо, — ответил Альваро. — Последняя девочка пробыла у него две недели. И потом я нашёл её тело в лесу. Недалеко от дороги. Бросил в овраге, чтобы не сразу нашли.

— Ты подставил деревню? — спросил Педро. — Чтобы они боялись?

— Чтобы вы приехали, — поправил кузнец, глядя на меня. — Слух о том, что в Долине Мёртвых есть лекари из города, которые не боятся бесов, быстро дошёл до нас. Я подумал — если они не побоятся колдовства, может, не побоятся и дона Мигеля.

Я молчал, переваривая. В моём времени это называлось «вигиланте» — человек, который берёт правосудие в свои руки, потому что закон не работает. Здесь — просто отчаяние.

— Значит, ты рассчитываешь, что мы пойдём к сеньору и потребуем обыскать его дом?

— Я рассчитываю, что вы — инквизиция, — тихо сказал Альваро. — Я слышал, как вас называли. Вы из Толедо. У вас есть власть, которой даже дон Мигель должен подчиняться.

Я усмехнулся, без радости.

— Мы не инквизиция. Мы даже не её тень. Мы те, от кого инквизиция прячется. Но продолжай.

Альваро растерянно моргнул. Я усмехнулся — невесело, скорее с той горечью, которая остаётся после того, как тебя вычеркнули из списков живых.

— Думаешь, если человек служил инквизиции, он навсегда остаётся её псом? Нет, кузнец. Мы — те, кого она вышвырнула, когда мы стали слишком опасными. Слишком много правды нашли. Слишком высоко копнули. Мы задели герцогов, епископов, тех, кто управляет не деревнями, а целыми провинциями. И знаешь, что делает инквизиция, когда её лучшие следователи начинают рыть под своих? Она объявляет их еретиками. Или колдунами. Или просто даёт приказ — «исчезнуть». Мы выбрали третий путь — сбежали сами. Пока нас не сожгли.

Я помолчал, глядя на отблески огня в его глазах.

— Так что мы не в Толедо, и нас никто не пришлёт. Мы здесь потому, что нам некуда больше идти. Но это не значит, что мы забыли, как искать правду. Или что мы боимся тех, кто этой правде мешает.

— А тот парень, у которого ночные припадки? Вы его вылечили. Не молитвой — знанием. — Альваро шагнул ко мне, и Педро предостерегающе поднял меч, но я жестом остановил его. — Значит, и с этим можете справиться. Вы не похожи на тех, кто закрывает глаза.

— Мы похожи на тех, кто хочет жить, — сказал я. — Ты понимаешь, что если мы влезем в дела дона Мигеля, он сожрёт нас и не подавится?

— Понимаю. Но иначе следующая девочка будет из моей деревни. Или из этой. — Он вздохнул. — У него нет пределов. Он уже начал брать детей не только из своих земель — из соседних. Девочка, которую вы нашли, — она из‑за гор, из другого владения. Там её ищут. Но не найдут.

Я посмотрел на Мануэля. Тот стоял неподвижно, но в глазах его что-то изменилось — стала проступать та самая холодная, тяжёлая решимость, которую я видел только перед лицом настоящего зла. Он взял со стола гвоздь, выпавший из щели, покрутил в пальцах.

— Это не просто убийца, — сказал Мануэль. — Это система. А систему убивают не ножом. Её душат, перекрывая дыхание. Одно дело — разобрать стену. Другое — не дать построить новую.

— Ты знаешь, сколько их? — спросил я кузнеца.

— Трёх девочек, которые пропали при мне — точно. А до меня — не знаю. Может, пять. Может, десять.

— И никто не искал?

— Искали. Одна мать даже к алькальду ходила. Её выпороли за клевету. После этого все молчат.

Хуан, молчавший до этого, вдруг спросил:

— А эта девушка, Мария? Та, что онемела… Она к этому дону Мигелю как-то относится?

Альваро нахмурился.

— Мария — дочка нашего мельника. Тихая, работящая. К сеньору не ходила — он её не трогал, потому что у неё жених из тех мест, где её не спрячешь. А почему ты спросил?

— Она ждёт жениха по имени Хуан, — ответил я, глядя на своего Хуана.

Тот сначала не понял. Потом до него дошло — медленно, как кислота разъедает ткань. Плечи его напряглись, здоровая рука сжала колено, а та, что на перевязи, мелко задрожала. Он посмотрел на меня, потом на Педро, потом на пол.

— Я… я её знаю, — сказал он глухо, будто слова приходилось выдавливать. — Мы были знакомы до того, как меня ранили. Я обещал вернуться. А потом… рука, рана, всё это… я не смог. Она подумала, что я умер. Или бросил.

Он сказал это так тихо, что я услышал, как прогорает уголёк в очаге.

— Она нашла тело, — сказал Мануэль. — И подумала, что так могло быть с ней. Или с тобой. Поэтому и замолчала.

Хуан сжал деревянный нож так, что костяшки побелели.

— Я пойду к ней.

— Ночью? — спросил Педро.

— Сейчас. Пока она не уснула.

Он встал, надел плащ через левое плечо (правое не слушалось). Я хотел сказать, что это опасно, что мы не знаем, кто следит за нами, что ночью в чужой деревне лучше не шататься. Но посмотрел на его лицо и промолчал.

— Иди, — сказал я. — Но не один. Педро, иди с ним.

— Я не нянька, — буркнул старый солдат, но уже поднимался.

— Ты нянька, — сказал я. — Нянька с мечом. Лучшая в этой деревне.

— Тьфу, — Педро сплюнул в угол, но губы его дрогнули в усмешке. Он взял меч, проверил клинок. — Пошли, парень. Только без глупостей. Если кто-то её караулит — не лезь, зови.

Хуан кивнул, и они вышли. Сначала шаги в сенях, потом скрип двери, потом тишина.

Альваро остался. Он смотрел на меня, и в его взгляде была надежда — та самая, которая убивает медленнее любого яда.

— Я не обещаю, — сказал я. — Но я посмотрю. И если то, что ты говоришь, правда… если есть доказательства…

— Какие доказательства нужны? — спросил он. — Трупы? Они в подвале. Я сам слышал, как они плакали. А теперь — тишина. Новый подвал, новые прутья. И стены, в которых не слышно криков.

Я подошёл к очагу, подбросил хворост. Огонь лизнул сухие ветки, вспыхнул, выхватил из темноты наши лица.

— Ты говорил, что дон Мигель берёт девочек в услужение. Что происходит после?

— Не знаю, — Альваро поежился. — Никто не знает. Те, кто выходят… они не говорят. Или их не выпускают.

— А мальчики?

— Мальчиков он не трогает. Только девочек. Лет от десяти до пятнадцати. Потом они исчезают.