Михаил Орлов – Инквизитор. Имя Феникса (страница 1)

Михаил Орлов

Инквизитор. Имя Феникса.

Все персонажи и события, описанные в книге, являются вымышленными. Любые совпадения с реально существующими или когда-либо существовавшими людьми случайны.

Все описанное в книге является художественным вымыслом автора и на историческую достоверность не претендует.

Глава 1. Чужие грехи

Дорога кончилась там, где кончается надежда на скорую смерть, — в грязи, под косым дождём, на пороге покосившейся хижины, которую местные называли постоялым двором, а я про себя — склепом с нарами.

Мы шли шесть дней. Точнее, ковыляли, как разбитая армада, оставляя за спиной Толедо, его тёплые багровые стены и запах жареного каштана с площади Святой Иусты. Я не оборачивался. Потому что знал: если обернусь, увижу не город, а костёр, на котором сожгли Лекаря. Дым въелся в плащ, в волосы, в память. Он преследовал нас даже здесь, на северной границе, где вместо ладана пахло мокрым козлом и прелой соломой.

Мануэль, как всегда, шёл первым, неся в холщовой сумке свои инструменты и то, что осталось от его совести. Он не жаловался на дорогу, на погоду, на то, что мы, по сути, беглецы, а не сыщики. Только однажды, на ночлеге в покинутой кузнице, он сказал, глядя на тлеющие угли: «Боль не проходит. Она просто меняет хозяина». Я не спросил, кого он имел в виду — Лекаря, себя или тех детей, которых мы не успели спасти. Иногда лучше не знать.

Педро плёлся сзади, придерживая под уздцы двух захудалых лошадей, которых мы купили у контрабандиста за последние мараведи. Он молчал и злился. На себя, на Хуана, на всё мироздание. Хуан ехал верхом, хотя его правое плечо всё ещё ныло, а пальцы не сгибались. Он держался в седле левой рукой, криво, неуклюже, как кукла, которую насадили на кол и забыли закрепить верёвками. Но он держался. И это было важнее всякой магии.

Деревня, куда нас привёл старый трактирщик за плату в виде серебряного крестика (я солгал, что он освящён в соборе Сантьяго), называлась Валье-де-лос-Муэртос — Долина Мёртвых. Жители, впрочем, были живы и даже плодовиты, только очень бедны и очень напуганы. Дорог сюда никто не прокладывал, подати собирали раз в год, а письма из Толедо шли по три месяца, если вообще доходили. Идеальное место, чтобы спрятаться. Идеальное, чтобы сойти с ума от скуки и запаха козьего сыра.

— Дальше не пойдём, — сказал я, когда дворник, красномордый тип с глазами-щелками, вынес нам ключ от комнаты. — Здесь пересидим.

— Пересидим? — Педро хмыкнул, оглядывая убогое строение. — Сеньор, эту конуру даже крысы покинули. Мы что, будем месяц жевать чёрствый хлеб и ждать, когда нас найдут люди Мендоса?

— Будем жевать, — спокойно ответил я, входя внутрь. — И слушать. И ждать не месяц, а пока Хуан не научится держать меч левой рукой, а у Мануэля не кончатся травы от кашля, которым мы тут все переболеем от сырости.

Хуан, слезая с лошади, оступился, упал в лужу и выматерился так сочно, что даже Педро на секунду забыл о своём ворчании. Я помог парню подняться, ощутив под пальцами трясущуюся руку.

— Я… я справлюсь, — прохрипел он, отряхиваясь. — Просто нога соскользнула.

— Нога? — я поднял бровь. — А левая рука, которой ты держался за луку седла, тоже соскользнула? Или она просто решила, что у неё выходной?

Хуан покраснел, смешал грязь с кровью из разбитых губ (упал лицом в скобу стремени, но врать не стал). Мануэль молча вытер ему лицо своей тряпицей, потом так же молча увёл в дом, бросив через плечо:

— Не зуди. Он старается.

Я зудил. Потому что, чёрт возьми, если мы не будем зудить друг на друга, то начнём бояться. А страх в такой глуши — худший попутчик.

Комната, которую нам выделили, была одна на четверых. Точнее, закуток, отгороженный от конюшни дощатой перегородкой. Пахло навозом, кислым пивом и чем-то сладковато-гнилостным — то ли прошлогодней капустой, то ли надеждами. Нары — три — стояли вдоль стен, покрытые соломой, которая, судя по следам, видела не одно поколение блох. Окна не было, только продушина под крышей, затянутая мутным пузырём бычьего пузыря. Света от неё — ровно ноль. Зато сквозняк гулял, как привидение.

— Роскошно, — я сбросил плащ на ближайшие нары. — Прямо как в лучших домах Мадрида.

— В Мадриде вонь другая, — буркнул Педро, проверяя угол на предмет крыс. — Там пахнет лицемерием и жареным маслом.

Мануэль уже разложил свои склянки на единственном столе — шатком, одноногом, подпёртом обломком кирпича. Он не участвовал в перепалках. Он вообще редко участвовал в чём-либо, кроме допросов и врачевания. Его молчание всегда было тяжелее любого слова.

К вечеру в деревне началось то, ради чего нас сюда, видимо, и привела судьба.

Стук в дверь. Не вежливый, не робкий — требовательный, как у налогового инспектора, который знает, что ты что-то скрываешь. Педро потянулся к мечу, я жестом остановил его, встал и открыл.

На пороге стоял местный священник — тощий, длинный, в рясе, замызганной до такой степени, что цвет можно было угадать только по вороту, где ещё сохранилась грязно-белая полоска. За его спиной маячил староста — коренастый, кривоногий, в шапке, из-под которой торчали седые космы, похожие на паклю.

— Вы — приезжие, — сказал священник, не спросив, а утверждая. — Говорят, вы из Толедо. И при вас есть… лекарь.

Я молчал, разглядывая его. Глаза у него были бегающие, нервные, пальцы перебирали край сутаны, как чётки. Он боялся. Не нас — того, о чём собирался говорить.

— Есть, — ответил я. — Но мы здесь не для того, чтобы лечить.

— А для чего? — вступил староста. Голос — сиплый, грубый, как немытая шерсть.

— Отдыхаем. Горы полезны для здоровья.

— Для здоровья? — священник перекрестился. — Тут, в Долине Мёртвых? Вы, наверное, шутите, сеньор.

— Я редко шучу. И если шучу, то зло. — я скрестил руки на груди. — Что случилось?

Священник и староста переглянулись. Потом священник сделал шаг вперёд, понизил голос до исповедального шёпота:

— Проклятие. Ночное проклятие. В семье Санчесов, что живут на отшибе, у оврага. Две недели подряд их старший сын, Мартин, выходит ночью из дома. Ходит по двору, говорит на непонятном языке, закатывает глаза. Жена его боится, дети плачут. В прошлую ночь он взял нож. Хорошо, успели отнять.

Староста добавил, сплюнув через левое плечо:

— Люди говорят — одержимый. Надо изгонять.

Я посмотрел на Мануэля. Тот, даже не подходя к двери, продолжал перебирать склянки. Потом, не оборачиваясь, бросил:

— Ночные хождения, закатывание глаз, нечленораздельная речь. Судороги? Бывает, что падает и бьётся?

— Бывает, — подтвердил священник, удивлённо глядя на него. — Вы… вы знаете это? Это что, бес?

— Возможно, — Мануэль наконец повернулся, и его спокойные глаза, словно два ледяных камня, уставились на служителя церкви. — А возможно, эпилепсия. Или сомнамбулизм. Или просто дурак, который решил, что он пророк. Я должен посмотреть.

Он встал, взял сумку и направился к выходу, не спрашивая моего разрешения. Я не стал его останавливать. Потому что — чёрт возьми — это и был наш шанс. Не просто спрятаться, а стать своими. Если мы вылечим человека, которого считают проклятым, — нас примут. Если нет — нас выгонят, и мы уйдём дальше, туда, где ещё темнее.

Я пошёл за ним. Педро остался с Хуаном.

Улицы Долины Мёртвых в сумерках выглядели именно так, как и следовало ожидать: узкие, грязные, с домами, прижатыми друг к другу, как грешники в чистилище. Кое-где горели масляные лампы, но их свет был слаб, и тени прыгали по камням, словно бесы на сковородке. Пахло дымом, кислой капустой и мочой — привычный букет любой средневековой деревни.

Дом Санчесов стоял на самом краю, у оврага, где внизу что-то плескалось и журчало — то ли ручей, то ли просто дыхание бездны. Дверь была подперта изнутри, ставни заколочены. Пахло здесь кислее, чем на улице, — прелой соломой, детскими пелёнками и тем особенным, затхлым духом, который бывает в домах, где долго живёт страх. Когда священник постучал, изнутри донёсся приглушённый, срывающийся голос:

— Кто там?

— Открой, это я, отец Эстебан, — священник кашлянул. — С нами… лекарь. Из города.

Дверь открылась не сразу. Женщина — худая, с осунувшимся лицом, в чёрном платке — впустила нас, окинула взглядом, полным одновременно надежды и ужаса. В углу на лавке сидел мужчина, опустив голову на руки. В кроватке плакал ребёнок. На печи кто-то покашливал.

— Где больной? — спросил Мануэль, не тратя время на приветствия.

— В горнице. Мы его связали, — женщина всхлипнула. — Прошлой ночью он чуть не зарезал брата. Мы не знали, что делать.

Мануэль вошёл в горницу, я — за ним.

Мартин Санчес был парнем лет двадцати, крепким, с широкими плечами и руками, привыкшими к топору. Сейчас он лежал на лежанке, привязанный верёвками к стене. Глаза его были открыты, но взгляд — остекленевший, бессмысленный. Губы шевелились, издавая нечленораздельные звуки — что-то между молитвой и ругательством.

— Эпилепсия? — тихо спросил я у Мануэля.

Тот уже щупал пульс, заглядывал в зрачки, поднимал веко.

— Похоже. Но не только. Видишь ссадины на локтях? Он падает. И следы от укусов на языке — прикусывает во время припадков. — Мануэль отпустил его руку. — Однако родные говорят, что он ходит ночью. Сомнамбулизм на фоне эпилепсии — редкость, но бывает.