Михаил Окользин – Вкус К Жизни (страница 5)
— А именно?
Вместо ответа Давид поднял камеру и направил её на дерево. Алексей проследил за объективом. Среди голых веток старого дуба застрял полиэтиленовый пакет. Обычный, белый, из супермаркета. Ветер трепал его, заставляя кружиться вокруг ветки, надуваться пузырём, потом опадать. Пакет метался, как живое существо, пытающееся вырваться из ловушки.
— Я слежу за ним уже пятнадцать минут, — сказал Давид. — Он никак не может улететь. Ветер держит его. Но если подует сильнее, он сорвётся и улетит далеко-далеко. Может быть, на ту сторону Москвы-реки. Может быть, дальше.
Алексей смотрел на пакет. Обычный мусор. То, мимо чего любой нормальный человек прошёл бы, даже не заметив. Но что-то в словах Давида зацепило его. Пакет, пытающийся вырваться. Ветер, который держит. Жизнь, застрявшая в ветвях.
— Ты философ? — спросил он.
— Нет. Я просто смотрю.
— И ради этого ты стоишь тут на холоде?
— Ради этого я живу, — ответил Давид и снова поднёс камеру к глазу. — Вы тоже так можете. Попробуйте.
— Что попробовать?
— Посмотреть.
Алексей помолчал. Потом поднял голову и стал смотреть на пакет. Ветер усилился. Пакет задёргался сильнее, захлопал краями, надулся, как парус. И в какой-то момент, когда Алексей уже готов был отвести взгляд, порыв ветра подхватил его, подбросил вверх — и пакет сорвался.
Он взмыл над деревом, закружился в воздухе, подсвеченный жёлтым светом фонаря, и медленно поплыл куда-то в сторону проспекта.
— Улетел, — сказал Алексей.
— Да, — кивнул Давид. — Я заснял. Это будет хороший кадр. Спасибо вам.
— Мне-то за что?
— Вы постояли рядом. Вдвоём смотреть веселее.
Давид опустил камеру, сунул её в рюкзак и зашагал к дому. У подъезда обернулся.
— Если захотите ещё побегать, я часто здесь бываю. Можем вместе помолчать.
И не дожидаясь ответа, скрылся за дверью.
Алексей остался стоять в сквере. Сердце всё ещё колотилось после пробежки, но к нему примешивалось что-то новое — лёгкое, почти забытое чувство. Любопытство. Интерес. Он не мог вспомнить, когда в последний раз беседовал с кем-то так странно и так... спокойно. Без обязательств. Без масок. Без функциональных ролей.
Он посмотрел наверх, где только что был пакет. Небо было пустым. Только облака ползли куда-то на восток.
— Красиво, — сказал он вслух. — А ведь правда — красиво.
И пошёл домой, переступая через лужи и чувствуя, как ноет каждая мышца. Странная это была прогулка. И странный сосед. И странный вечер.
Но почему-то на душе стало чуть легче.
Дома его ждала тишина. Ирина ещё не вернулась — написала, что у неё поздний показ в Одинцове. Катя, судя по звукам из её комнаты, смотрела какой-то сериал и периодически смеялась в голос.
Алексей принял душ, смыл с себя пот и холод. Встал под горячие струи и стоял так долго, пока вода не начала остывать. Тело гудело, мышцы ныли, но это была приятная боль. Живая.
Потом он прошёл на кухню, достал из холодильника куриную грудку и овощи. Приготовил себе салат. Без майонеза. С оливковым маслом. Как будто это могло исправить десять лет пищевого разврата за один вечер.
Он сел за стол, открыл ноутбук. Проверил почту. Рабочих писем было два — оба от коллег, которые интересовались, куда он пропал. Он не ответил. Увольнительные документы ещё не подписаны, но мысленно он уже там не работал.
Потом он зашёл в соцсеть и увидел, что ему ответил Витька Самохин.
Алексей перечитал сообщение три раза. Сто тысяч просмотров. Его песня. На Ютубе.
Руки дрожали. Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза. «Не разлюби меня, пожалуйста» — эту песню он написал в двадцать три года, в общаге, ночью, глядя, как Ира спит на их скрипучей кровати. Он тогда думал, что это просто юношеские стишки, переложенные на три аккорда. А оказалось — хит.
Он открыл глаза и набрал ответ:
Через минуту пришёл номер. Алексей добавил его в контакты.
В этот вечер он лёг спать поздно. Но прежде чем лечь, подошёл к окну в гостиной и долго смотрел на ночную Москву — на огни, на машины, на далёкие башни Сити, подсвеченные прожекторами. Город жил своей жизнью, огромный, равнодушный, вечный. И где-то там, за горизонтом, была другая жизнь. Та, которую он потерял. Та, которую, может быть, ещё не поздно найти.
Он сжал в кулаке красный медиатор — тот самый, с надписью «Metallica», — и улыбнулся.
— Я вернусь, — прошептал он в темноту. — Слышишь, Витька? Я вернусь.
За стеной, в своей комнате, Катя всё ещё смеялась над сериалом.
Алексей закрыл глаза. И впервые за долгое время уснул без снотворного.
Глава 4. Полина
Май в Москве — это обман. С утра кажется, что зима наконец сдалась: солнце греет лобовое стекло, сосульки срываются с крыш и разбиваются об асфальт с хрустальным звоном, а воздух пахнет талой водой и чем-то сладким, неуловимым — не то первой травой, не то просто обещанием тепла. Но к вечеру обязательно подует холодный ветер, небо затянет серой плёнкой, и ты снова полезешь в шкаф за курткой, которую уже собрался убрать до осени.
В такое майское утро Алексей стоял на балконе своей квартиры и курил. Вообще-то он почти бросил — с тех пор как начал бегать по утрам, сигареты стали вызывать тошноту. Но сегодня была особенная причина. Сегодня он уволился.
Точнее, увольнение случилось вчера, но ощущение свободы накрыло его только сейчас, когда он стоял босиком на холодном бетоне балкона и смотрел, как во дворе дворник сметает остатки прошлогодней листвы в большую кучу. Три недели назад его вызвал Евгений Палыч и сухим, канцелярским тоном сообщил, что компания проводит «оптимизацию штатной структуры». Другими словами — его сокращали. Предложили два оклада на прощание и попросили написать заявление по собственному.
Алексей тогда вышел из кабинета начальника и вдруг, стоя посреди опенспейса, расхохотался. Громко. В голос. Коллеги обернулись, Верочка из бухгалтерии уронила ручку. А он смеялся и не мог остановиться. Потому что понял: он свободен. Не будет больше душных планерок, бессмысленных отчётов, корпоративных рассылок с поздравлениями. Не будет галстука. Не будет «ГазТехСервиса».
На выходные пособия он купил подержанный велосипед «Стелс» с оранжевой рамой и устроился курьером в доставку. Ирина, узнав об этом, сначала побледнела, потом покраснела, а потом сказала таким голосом, каким говорят с душевнобольными:
— Ты серьёзно? В сорок четыре года? Курьером?
— А что такого? — спокойно ответил он. — Деньги те же, что в офисе. Зато начальников нет. И галстука нет.
— Ты сошёл с ума.
— Возможно. Но это мой безумный выбор, Ир.
Она хлопнула дверью спальни и не разговаривала с ним два дня. Но его это не задело. Впервые за много лет ему было всё равно, что думает жена. Он чувствовал себя так, будто сбросил с плеч рюкзак с кирпичами.
Вот и сейчас, стоя на балконе, он улыбался. Внизу, во дворе, цвели яблони — белые лепестки кружились в воздухе и падали на мокрый асфальт, как снег. Дворник матерился сквозь зубы и махал метлой. А над всем этим — высокое, по-весеннему синее небо с редкими облаками.
— Пап! — голос Кати из глубины квартиры. — Ты обещал!
Он затушил сигарету и вошёл в комнату.
— Что обещал?
— Подбросить нас с Полиной до торгового центра. Забыл? У нас в двенадцать кино.
Точно. Он обещал. Катя редко обращалась к нему с просьбами, и он дорожил этими моментами — пусть даже речь шла всего лишь о роли таксиста.
— Хорошо. Собирайтесь. Я через пять минут выхожу.
Он натянул джинсы, футболку, лёгкую ветровку. Бросил взгляд в зеркало в прихожей. За последние полгода он изменился — сбросил почти десять килограммов, лицо осунулось, проступили скулы. Плечи ещё не стали атлетическими, но уже не выглядели покатыми. Он расправил спину и подмигнул отражению. Отражение подмигнуло в ответ.
В машине пахло освежителем воздуха — Ирина повесила на зеркало какую-то ерунду с запахом ванили. Алексей завёл мотор, старый «Форд Фокус» чихнул и заурчал. Катя уже сидела сзади, пристёгиваясь и одновременно набирая кому-то сообщение.
— А Полина где?
— Ща выйдет. Вон она.
Алексей повернулся к окну. И замер.
По тротуару к машине шла девушка. Высокая, с длинными волосами цвета мёда, в короткой джинсовой юбке и белой футболке. Она несла в одной руке маленькую сумочку, в другой — телефон, и что-то напевала, качая головой в такт неслышимой музыке. Ей было восемнадцать. Может, недавно исполнилось.
Она открыла переднюю дверь и села рядом с ним.