Михаил Окользин – Вкус К Жизни (страница 4)

— Усталость. Постоянная. Просыпаюсь уставшим. К вечеру вообще никакой. Голова болит часто. В боку колет. Спина не гнётся. И ещё...

Он запнулся. Врач ждал.

— И ещё мне кажется, что я гнию заживо, — закончил Алексей.

Илья Сергеевич отложил ручку и посмотрел на него внимательнее. Видимо, решил, что пациент не стандартный.

— Давно такое состояние?

— Лет десять. Может, больше. Я не помню точно, когда началось.

— А что-то спровоцировало? Стресс? Переезд? Развод?

— Нет. Не развод. Просто... знаете, как варят лягушку? Если бросить её в кипяток, она выпрыгнет. А если нагревать воду постепенно, она сварится заживо, даже не заметив. Вот со мной так же. Я не заметил, когда жизнь стала... такой.

Врач помолчал. Потом кивнул.

— Раздевайтесь до пояса. Посмотрим вас.

Он слушал лёгкие, мерил давление, мял живот, заставлял наклоняться и поворачиваться. Алексей кряхтел, охал, терпел. Всё было как обычно — стыдно, неудобно, холодно от металлических приборов.

Потом Илья Сергеевич сел обратно за стол и начал писать в карте.

— Давление сто сорок на девяносто. Высоковато для вашего возраста. Пульс учащённый. Дыхание жёсткое, хрипов нет, но ослабленное. Печень немного увеличена. Остеохондроз поясничного отдела, судя по симптомам, присутствует давно. Застойные явления в малом тазу — это от сидячей работы.

— Застойные явления? — переспросил Алексей.

— Кровь плохо циркулирует в области таза. Отсюда быстрая утомляемость, проблемы с потенцией, общая вялость. Вы давно спортом занимались?

— Лет двадцать назад. В институте. На физкультуру ходил.

— На физкультуру, — повторил врач и вздохнул. — Я выпишу вам направления на анализы. Кровь, моча, кардиограмма. Нужно исключить серьёзные патологии. Но предварительный диагноз такой: гиподинамия. Это по-научному. А по-человечески — ваше тело просто забыло, что оно живое. Вы его забросили. А тело не прощает такого. Оно мстит.

— И что делать?

Врач снял очки и протёр их салфеткой.

— Двигаться. Ходить. Бегать. Плавать. Что угодно. Минимум сорок минут в день, пять раз в неделю. Бросить пить и курить — если курите. Сбросить килограммов десять. Пересмотреть питание. И рекомендую массаж — спина у вас в плачевном состоянии.

— И это всё?

— А вы что, ждали волшебную таблетку? — врач усмехнулся. — Таблетка только одна: встать с дивана и начать жить. Это трудно. Особенно в сорок четыре. Но альтернатива — медленно и мучительно превращаться в развалину. Вы этого хотите?

Алексей подумал.

— Нет. Не хочу.

— Тогда рецепт простой. Но выполнять придётся вам, не мне. Я только констатирую факты.

Он протянул листок с направлениями. Алексей взял его, сложил и сунул в карман.

— Спасибо, доктор.

— Не за что. Следующий!

Из поликлиники Алексей вышел в смешанных чувствах. С одной стороны — ничего смертельного. Жить будет. С другой — слова врача звенели в голове, как приговор. «Тело забыло, что оно живое». «Медленно превращаться в развалину».

Он остановился на крыльце, закурил. Сделал пару затяжек, потом вспомнил рекомендацию врача и, выругавшись, бросил сигарету в урну. Потом достал ещё одну. Закурил. Снова выругался. Снова бросил.

— Да что ж такое-то, — пробормотал он.

Рядом с крыльцом стояла скамейка. Он сел. Ноябрьский ветер пробирал до костей, но ему было всё равно. Он смотрел на проезжающие машины, на суетящихся людей, на серое небо, и в голове крутилась одна и та же мысль: «Как я дошёл до этого?»

Раньше он был живчиком. В институте играл в футбол за факультет. Плавал в Дону до октября, пока вода не становилась ледяной. Зимой бегал по набережной в одном свитере. Мог пройти пешком через весь Ростов и не запыхаться. Мог танцевать до утра в общаге, мог на руках носить девушку.

А теперь? Теперь он поднимался на пятый этаж по лестнице и останавливался перевести дыхание. Теперь он носил пакеты из супермаркета и чувствовал, как тянет спину. Теперь он...

— Хватит, — сказал он себе. — Хватит ныть.

Он встал со скамейки и пошёл в сторону метро. Шёл быстрым шагом, размашисто, стараясь расправилять плечи и держать спину прямо. Получалось плохо, но он старался.

В метро, стоя на эскалаторе, он вдруг поймал себя на том, что рассматривает людей. Молодые парни и девушки — подтянутые, быстрые, с рюкзаками и наушниками, они перепрыгивали через ступеньки, смеялись, жестикулировали. Их движения были лёгкими, свободными, как у зверей. А он стоял на ступеньке неподвижно, как памятник самому себе, и чувствовал себя бесконечно старым.

Он вспомнил слова врача: «Ваше тело забыло, что оно живое».

— Хорошо, — прошептал он. — Напомним.

Дома он первым делом полез в шкаф в прихожей. Где-то там, на дальней полке, валялись старые кроссовки. Он нашёл их — пыльные, со сбитыми задниками, но ещё вполне пригодные для бега. Когда-то он покупал их для поездки на дачу к тёще, чтобы «быть в форме». Поездка не состоялась, кроссовки не пригодились.

Он почистил их влажной тряпкой, достал из ящика спортивные штаны и старую футболку с надписью «Rostov Music Fest — 2001». Футболка была выцветшей, с дыркой под мышкой, но он решил, что для начала сойдёт.

На часах было пять вечера. За окном уже смеркалось. Ноябрь съедал свет быстро, жадно, оставляя после себя только серую муть. Алексей натянул кроссовки, завязал шнурки потуже и вышел из квартиры.

Лифт не работал — вечная проблема их дома. Он спустился по лестнице. Пять этажей. На третьем остановился — закололо в боку. Но он сжал зубы и пошёл дальше. «Терпи, старая развалина», — сказал он себе.

На улице было сыро и холодно. С асфальта ещё не сошла дневная грязь — лужи, перемешанные с опавшими листьями, чавкали под ногами. Он постоял у подъезда, собираясь с духом. Потом медленно, неуклюже побежал.

Это было жалкое зрелище. Он бежал тяжело, переваливаясь с ноги на ногу, как подбитая утка. Дыхание сбилось почти сразу. Сердце колотилось где-то в горле. Через двести метров он почувствовал, что лёгкие горят, а ноги наливаются свинцом. Он остановился, упёрся руками в колени и задышал часто-часто, как загнанный зверь.

— Зачем... я... это... делаю... — выдавил он между вдохами.

Но потом выпрямился, отёр пот со лба и огляделся. Он стоял в небольшом сквере между домами. Голые ветки деревьев чернели на фоне сумеречного неба. Где-то вдалеке шумело Садовое кольцо. А здесь, в сквере, было тихо. Только вороны каркали над головой да редкие прохожие торопились домой.

И вдруг он заметил парня.

Тот стоял метрах в двадцати, у старого дуба, и держал в руках видеокамеру. Большую, профессиональную, с навесным объективом и микрофоном-пушкой. Парень был молодой, лет двадцати пяти, одетый в чёрную толстовку с капюшоном и рваные джинсы. Он стоял неподвижно, как статуя, и снимал что-то в ветвях дерева.

Алексей подошёл ближе. Парень не обернулся.

— Привет, — сказал Алексей, всё ещё тяжело дыша. — Ты... это... тут живёшь?

Парень медленно опустил камеру и повернулся. У него было странное лицо — бледное, с острыми скулами и тёмными, почти чёрными глазами. Такие лица бывают у людей, которые много думают и мало говорят.

— В пятнадцатом доме. В вашем подъезде. Третий этаж.

— А, новый сосед, — Алексей кивнул. — Видел тебя пару раз. Давид, кажется?

— Давид. А вас?

— Алексей. Можно дядя Лёша. Или просто Лёша. Чёрт, я слишком стар для «дяди».

Давид не улыбнулся. Он смотрел на Алексея пристально, изучающе.

— Вы бегали, — сказал он. — Я снял.

— Снял? — Алексей нахмурился. — Зачем?

— Вы были красивые.

— Что?

— Когда бежали, — Давид говорил медленно, с расстановкой, будто взвешивал каждое слово. — Вы были как... птица, которая забыла, как летать, но пытается. Это красиво.

Алексей не знал, что ответить. Он чувствовал себя неловко — мокрый, потный, тяжело дышащий, он стоял перед этим странным молодым человеком и не понимал, шутят над ним или говорят всерьёз.

— Ну, спасибо, наверное, — пробормотал он. — А ты что снимаешь? Птиц?

— Я снимаю то, что другие не видят.