Михаил Окользин – Вкус К Жизни (страница 3)
Он поставил кружку и подошёл к окну. Внизу, во дворе, дворники сгребали опавшие листья в большие кучи. Листья были мокрыми, тёмными, но кое-где среди них мелькали яркие пятна — красные, жёлтые, оранжевые. Они ещё сопротивлялись, не хотели становиться грязью.
Как и он.
Телефон снова завибрировал. На этот раз — не Ирина. Катя.
Час. Целый час никого не будет дома. Он мог сделать всё что угодно. Мог выпить ещё. Мог лечь спать. А мог...
Он подошёл к шкафу в прихожей и открыл дверцу. На верхней полке лежала коробка из-под обуви. Он знал, что там. Знал и боялся. Но сейчас, с похмелья, с этой пустотой внутри, страх куда-то исчез.
Он достал коробку. Открыл.
Старая гитара. «Аккорд», производства Ленинградского завода. Подарок отца на восемнадцатилетие. Верхняя дека потрескалась, струны отсутствовали, лады проржавели. Но гриф был цел. И дека, если присмотреться, ещё могла звучать.
Он снял коробку с полки и поставил на пол в гостиной. Протёр гитару рукавом. Пальцы сами легли на гриф. Он представил аккорд. Am. Самый простой. Потом Dm. Потом E.
Руки помнили. Пальцы помнили. Через двадцать лет тишины они помнили всё.
— Я вернусь, — сказал он гитаре. И сам не понял, что имел в виду: вернётся к музыке, вернётся к себе, вернётся к жизни. Или всё сразу.
В прихожей щёлкнул замок. Катя вошла, бросила рюкзак на пол, сняла кроссовки. Увидела отца, сидящего на полу со старой гитарой в руках.
— Пап, ты чего?
— Да так, — он улыбнулся. — Ностальгия.
Она пожала плечами и ушла в свою комнату. Но прежде чем закрыть дверь, на секунду задержалась и оглянулась. На её лице промелькнуло странное выражение — не то удивление, не то любопытство. Как будто она увидела что-то новое в этом старом, скучном человеке.
Алексей этого не заметил. Он настраивал гитару, напевая под нос мелодию, которую не вспоминал двадцать лет.
Вечером он, наконец, решился на то, что откладывал годами. Зашёл в соцсеть — старую, почти заброшенную страницу, которую завёл когда-то «для работы». Нашёл в поиске: «Ростов-на-Дону». Пролистал несколько групп, фотографий, новостей.
Набережная. Пушкинская. Старый дворик, где они пили пиво.
Сердце сжалось.
Он набрал в поиске фамилию однокурсника — Витьки Самохина, с которым они когда-то играли в одной группе. Нашёл. Фотография на аватарке: седой мужик с бородой, на заднем плане — сцена какого-то клуба, гитара в руках.
Алексей написал:
Он хотел добавить что-то ещё, но не смог. Просто нажал «отправить» и закрыл ноутбук.
За стеной, в своей комнате, Катя говорила по телефону с подругой. Она думала, что её не слышно, но тонкая стена панельного дома пропускала голоса.
— ...нет, Полин, ты не представляешь. Вчера опять молчали весь ужин. Они как соседи по коммуналке. Даже хуже. Соседи хотя бы иногда ругаются. А эти сидят и молчат. Я не могу больше. Скорей бы уехать куда-нибудь. В универ. Куда угодно. Лишь бы не видеть их лица.
Алексей замер. Слушал. Голос дочери, такой знакомый и такой чужой одновременно. Она говорила о нём. Она не могла больше видеть его лица.
Он сел на диван и закрыл лицо руками.
— Прости, Кать, — прошептал он. — Прости, что я стал таким.
Никто не услышал.
За окном снова начинался дождь.
Глава 3. Картотека симптомов
Понедельник начался с боли.
Алексей проснулся в шесть утра от того, что затекла шея. Диван в гостиной, на котором он спал последние полгода, был куплен Ириной в «ИКЕА» по акции — красивый, скандинавский, с геометрическим принтом и совершенно непригодный для сна. Подушка сбилась в комок, простыня сползла на пол, а в боку что-то противно ныло, будто туда воткнули тупую спицу.
Он сел, потирая поясницу, и попытался сделать наклон вперёд. Не получилось. Тело не гнулось. Оно скрипело, как старая дверная петля.
— Чёрт, — выдохнул он.
За окном было ещё темно. Ноябрь в Москве вообще не баловал светом — утро плавно перетекало в вечер без всяких промежуточных состояний, и единственным источником освещения служили жёлтые окна соседних многоэтажек да тусклые фонари во дворе.
Алексей встал, проковылял на кухню, налил воды из-под крана. Выпил залпом. Холодная вода обожгла горло, но не помогла. Голова была тяжёлой, мутной, словно её набили мокрой ватой. Вчерашний коньяк всё ещё давал о себе знать.
Он бросил взгляд на мусорное ведро, где среди прочего мусора белела скомканная записка Ирины. «Прийти в себя» — легко сказать. Как прийти в себя, если ты даже не помнишь, когда в последний раз чувствовал себя собой?
В ванной он долго смотрел на своё отражение. Зеркало в их квартире было большое, в полстены, с подсветкой по периметру — Ирина настояла, когда делали ремонт. «Хороший свет — залог хорошего начала дня», — сказала она тогда и заказала зеркало с тремя режимами яркости. Теперь этот безжалостный свет выхватывал каждую морщину, каждую складку, каждую тень на его лице.
Он разделся до пояса и встал перед зеркалом ровно, опустив руки по швам. Смотрел долго, внимательно, будто видел себя впервые.
Грудь впалая, с редкими седыми волосками. Плечи покатые, будто их всю жизнь давила невидимая тяжесть. Живот — не пивной, нет, но какой-то студенистый, бесформенный, результат тысяч обедов за офисным столом и тысяч вечеров на диване перед телевизором. Бока нависали над ремнём джинсов, как тесто, вылезающее из формы.
Он повернулся боком. Позвоночник напоминал вопросительный знак — сутулость, ставшая привычкой ещё в институте, теперь превратилась в постоянную деформацию. Шея ушла вперёд, подбородок опустился.
«Ты похож на креветку, — сказал он своему отражению. — На старую, варёную креветку».
Отражение не спорило.
Он нажал пальцем на левый бок. Больно. В правом подреберье тоже тянуло. Сердце? Печень? Почки? Он понятия не имел. Медицинские познания ограничивались рекламными роликами про «Но-шпу» и «Мезим».
В раковине лежал её гребешок — Иринин, с редкими светлыми волосками, застрявшими между зубьями. Рядом — флакон её духов, каких-то французских, с резким, пряным запахом. Он чихнул.
— Верните мне моё тело, — сказал он вслух, ни к кому конкретно не обращаясь.
Никто не ответил. Только труба в стояке загудела — где-то наверху соседи включили воду.
К девяти утра он уже сидел в коридоре районной поликлиники. Записался на приём к терапевту неделю назад, после того как Ирина в очередной раз заметила, что он «стал похож на бледную поганку». Она, конечно, имела в виду не заботу о нём, а заботу о фасаде — больной муж портил её деловой имидж. Но направление всё-таки выписала. Через знакомых. Настойчиво. Как она умела.
В коридоре пахло хлоркой, старостью и чем-то сладковатым — не то лекарствами, не то подгоревшей едой из буфета. На пластиковых стульях вдоль стен сидели пациенты: старушки с палочками, женщины средних лет с озабоченными лицами, пара мужиков его возраста, которые то и дело поглядывали на часы и нервно пролистывали что-то в телефонах.
Алексей занял очередь и достал смартфон. Машинально открыл почту, пролистал рабочие письма (уже ненужные, ведь он до сих пор никому не сказал о предстоящем увольнении), потом зашёл в новости. Там было всё то же: кризис, санкции, курс доллара, кого-то посадили, кто-то уехал, где-то что-то горит. Он закрыл новости и открыл фотографии.
Старый альбом в телефоне. Катя в детстве, смешная, с бантами. Ирина на море, ещё до Москвы, загорелая, счастливая. Он сам — с гитарой в руках, длинноволосый, худой, с горящими глазами.
Он увеличил фотографию. Всмотрелся в лицо того парня. Двадцать два года. Ни капли жира. Ни одной морщины. Глаза — как два уголька. Тот парень верил, что весь мир у его ног. Что он станет великим музыкантом, или писателем, или кем угодно. Что он никогда не наденет галстук.
«Ты предал меня», — сказал тот парень с фотографии.
«Я знаю», — ответил Алексей мысленно и погасил экран.
— Бёрн! — крикнула медсестра, выглянув из кабинета.
Он вздрогнул и поднялся.
Врач оказался молодым парнем лет тридцати, с аккуратной бородкой и усталыми глазами. Звали его Илья Сергеевич. Он носил очки в тонкой металлической оправе и сидел за столом, заваленным бумагами, с видом человека, который уже к десяти утра принял столько пациентов, что мог бы уйти домой и лечь спать.
— На что жалуетесь?
Алексей сел на стул напротив и задумался. Потом сказал честно:
— На жизнь.
Врач поднял брови.
— Это мы не лечим, — сказал он, но губы дрогнули в слабой улыбке. — А конкретнее?