Михаил Окользин – Вкус К Жизни (страница 2)
— Я не чавкаю, Ир.
— Ты не замечаешь. А люди замечают.
Алексей вздохнул и поправил галстук.
Дубровины оказались именно такими, какими он их представлял. Сергей — крупный, лысеющий, с красным лицом и громким голосом, владелец сети автосервисов. Его жена Алла — блондинка с неестественно пухлыми губами и взглядом, который оценивал стоимость всего, на что падал: от скатерти до собеседника.
— Очень приятно, — процедила она, подавая Алексею вялую руку для поцелуя. Он неловко пожал её, сделав вид, что не понял жеста.
— Алла коллекционирует современное искусство, — сообщил Сергей, усаживаясь за стол и тут же наливая себе водки из графина. — У нас в гостиной висит подлинник Церетели. Знаете, сколько отдал?
— Серёж, ну зачем же сразу о деньгах, — кокетливо поморщилась Алла.
— Три миллиона! — с гордостью объявил Сергей, игнорируя жену. — А что? Искусство стоит денег. Кто не готов платить — пусть любуется репродукциями.
Алексей вежливо кивнул, думая о том, что за три миллиона можно было бы купить квартиру в Ростове с видом на Дон. Или маленький домик где-нибудь на побережье. Или просто прожить лет десять, ни о чём не беспокоясь.
— А ваш муж чем увлекается? — спросила Алла, поворачиваясь к Ирине таким тоном, будто самого Алексея здесь не было.
— Лёша у меня... интеллектуал, — Ирина натянуто улыбнулась. — Раньше на гитаре играл. Стихи писал. Сейчас больше в работе.
— В «ГазТехСервисе», — добавил Алексей, чтобы хоть что-то сказать.
— А, газ, нефть, — Сергей одобрительно кивнул. — Надёжная тема. Это вам не искусство. Тут рисков меньше. Хотя и прибыли, конечно, другие.
Алексей хотел было объяснить, что «ГазТехСервис» не имеет к нефти никакого отношения, а занимается обслуживанием газового оборудования в жилых домах, но передумал. Зачем? Какая разница? Он посмотрел на жену. Ирина, не моргая, улыбалась Алле и что-то рассказывала о рынке элитной недвижимости. Её спина была идеально прямой, жесты — выверенными, смех — дозированным. Она была в своей стихии. Рыба в воде. Хищница.
В кармане завибрировал телефон. Алексей украдкой глянул — сообщение от Кати.
Он быстро набрал ответ:
Пять тысяч. На «поесть». В пятнадцать лет. Он перевёл деньги, думая о том, что в девяносто девятом они с Ирой жили на стипендию в полторы тысячи рублей в месяц. И ничего — были счастливы.
— Алексей, — голос Ирины выдернул его из мыслей, — Сергей спрашивает твоё мнение о ситуации с санкциями.
— О санкциях? — он заморгал. — Ну... я думаю, это надолго.
— Глубокий анализ, — хмыкнула Алла и отпила из бокала.
Сергей расхохотался. Ирина посмотрела на мужа взглядом, который он знал слишком хорошо: «Ты меня позоришь». Этот взгляд появлялся всё чаще в последние годы — когда он забывал вынести мусор, или не так одевался, или молчал невпопад.
Дальше ужин покатился под откос. Алексей пил больше, чем следовало. Вино было терпким, красным, и после третьего бокала комната начала слегка плыть. Он слышал обрывки разговоров: «...доллар по восемьдесят пять...», «...ребёнок поступил в британскую школу...», «...недавно купили участок на Новой Риге...», «...а вы где отдыхаете, Алексей? Где ваш дом?»
— Наш дом? — он запнулся. — Наш дом там, где мы вместе.
Ирина подавилась вином. Алла удивлённо подняла брови.
— В смысле? — не понял Сергей.
— В прямом, — Алексей откинулся в кресле. — Знаете, есть такая концепция: дом — это место, где вас любят. А не квадратные метры. У нас вот квартира в Черёмушках — сто десять метров. Но назвать это домом я бы не смог при всём желании.
Повисла пауза. Тяжёлая. Неловкая.
— Алёша шутит, — быстро сказала Ирина, положив ладонь ему на руку и до боли сжав. — У нас прекрасная квартира с дизайнерским ремонтом. Просто он сегодня устал.
— Конечно, — кивнула Алла холодно. — Мы понимаем.
Ужин закончился раньше, чем планировалось. Дубровины сослались на пробки и уехали на своём «Мерседесе» с водителем, оставив Ирину и Алексея стоять на тротуаре перед рестораном.
Дождь моросил мелкий, противный. В свете фонарей он был похож на падающую ртуть.
— Ты вообще соображаешь, что ты сейчас сделал? — Ирина говорила тихо, но её голос звенел от ярости. — Сергей Дубровин — мой главный клиент за последние полгода. Он планирует покупать коммерческую недвижимость. Комиссия — это наши с тобой отпуска, ремонт, Катина учёба. А ты сидел и нёс какую-то пьяную чушь.
— Я сказал правду.
— Правду? — она рассмеялась коротким, злым смехом. — Твоя «правда» сейчас стоила нам примерно трёх миллионов рублей. Примерно столько же, сколько Церетели у Дубровиных в гостиной. Поздравляю. Ты доволен своей правдой?
Она резко развернулась и пошла к машине — чёрному «Лексусу», припаркованному у тротуара. Села за руль, хлопнув дверью. Алексей стоял под дождём, смотрел на красные габаритные огни и думал, что ему, в сущности, всё равно. Три миллиона, пять миллионов — какая разница? Они не вернут ему Ростов. Не вернут ему Иру — ту, прежнюю, которая читала Ахматову и смеялась на всю общагу. Не вернут ощущения, что жизнь — это чудо.
Он постоял так минуту, другую. Дождь стекал по лицу. Потом не спеша пошёл к машине. Сел на пассажирское сиденье. Молча. Ирина завела мотор.
— Ты пил, — сказала она, не глядя на него. — Поэтому я за рулём.
— Я знаю. Спасибо.
— Не за что.
Всю дорогу домой они не проронили ни слова. Только радио играло что-то старое, из девяностых. «Нежность» Александры Пахмутовой. Алексей закрыл глаза и слушал, не открывая глаз. Ему казалось, что музыка обволакивает его, как тёплое одеяло, как мамины руки в детстве. Хотелось плакать. Но он не заплакал. Он разучился.
Дома Ирина сразу ушла в спальню. Сказала, что у неё болит голова и завтра рано вставать. Алексей остался на кухне. Снял галстук, бросил его на стол. Достал из холодильника початую бутылку коньяка, плеснул в стакан. Потом ещё.
Он сидел за столом и смотрел в окно. Там, за стеклом, горели окна соседних многоэтажек. Сотни маленьких жёлтых квадратов. В каждом — своя жизнь. В каждом — свой ужин, свой скандал, своя тоска. Он подумал, что люди похожи на эти окна — издалека светятся, а вблизи ничего не разглядеть.
В два часа ночи он проснулся, лёжа головой на кухонном столе. Рядом стояла пустая бутылка. В коридоре горел свет. Он поднялся, пошатываясь, и пошёл в ванную. Умылся холодной водой. Посмотрел на себя в зеркало.
Из зеркала на него смотрел немолодой, помятый, небритый мужик. Глаза красные. Подбородок дрожит.
— Кто ты? — спросил он у отражения. — Кем ты стал?
Отражение не ответило.
Он пошёл в гостиную, к книжному шкафу. На нижней полке, за старыми папками, лежала коробка с гитарными струнами. Он вытащил её. Струны были ржавыми. Рядом — медиатор, красный, с надписью «Metallica». Подарок Иры на день рождения. Ему тогда исполнилось двадцать три. Она подарила ему этот медиатор и сказала: «Когда станешь знаменитым, не забудь, с чего начинал».
Он сжал медиатор в кулаке и почувствовал, как острый край впивается в ладонь.
Он сел на пол, привалившись спиной к книжному шкафу, и закрыл глаза. В квартире было тихо. Только холодильник гудел на кухне да капли дождя стучали по водоотливу за окном.
Где-то далеко, за тысячи километров и двадцать лет отсюда, молодая девушка с льняными волосами сидела на подоконнике, болтала ногами и читала стихи. И смеялась.
Он почти слышал её голос.
— Я больше так не могу, — прошептал он в пустоту. — Прости меня, Ира. Прости меня, та, прежняя. Где бы ты ни была сейчас.
Никто не ответил.
Только дождь за окном усилился, забарабанил громче, словно тоже хотел что-то сказать, но не мог подобрать слов.
Утром он проснулся на полу в гостиной, с затекшей шеей и чугунной головой. Солнце било в окно — яркое, почти весеннее, хотя на календаре была середина ноября. Он с трудом поднялся, доплёлся до кухни. Ирины уже не было — уехала на показ. На столе лежала записка:
Ни «дорогой». Ни «люблю». Ни даже восклицательного знака. Чек-лист. Инструкция по эксплуатации мужа.
Алексей сел за стол и долго смотрел на эту записку. Потом скомкал её и бросил в мусорное ведро. И вдруг поймал себя на мысли, которая напугала его так сильно, что он замер с кружкой в руке.
Не в щёку при встрече. Не формальный поцелуй перед сном. А по-настоящему. Чтобы дыхание перехватывало. Чтобы колени подкашивались.
Он пытался вспомнить — и не мог. Память услужливо подбрасывала только старые картинки: Ростов, общага, Ира в свете уличного фонаря, её лицо совсем близко, её губы, пахнущие мятной жвачкой. А после? После была только рутина. Работа, ипотека, Катины родительские собрания. Годы слились в один сплошной серый вторник.