Михаил Окользин – Вкус К Жизни (страница 1)
Михаил Окользин
Вкус К Жизни
Глава 1. Эхо Ростова
Самый страшный звук в офисе — это тишина в час пик. Когда перестают стучать клавиши, замолкают телефоны, и ты слышишь только гул вентиляции под потолком и собственное дыхание. Алексей сидел в своём углу опенспейса «ГазТехСервиса» и смотрел на монитор. Цифры в таблице слипались в одно серое пятно. Он тёр глаза, но легче не становилось — перед глазами плыли круги, а в висках пульсировала тупая, привычная боль.
За окном ноябрь. Точнее, то, что ноябрем считают в Москве: мокрый асфальт, низкое небо цвета грязного бетона и голые ветки деревьев, которые царапали стекло, как пальцы нищего.
Алексей подумал, что ему сорок четыре. Через месяц — сорок пять. Половина жизни позади, если мерить среднестатистически, и что он имеет? Должность «ведущего специалиста по внутреннему аудиту», которую он сам не мог выговорить без запинки. Ипотеку, которую закрывать ещё семь лет. Машину в кредит. Жену, которая называет его «функциональным партнёром».
Он взглянул на своё отражение в чёрном экране телефона. С экрана на него смотрел усталый мужик с мешками под глазами и глубокими залысинами. Когда-то у него была шевелюра, в которую девушки запускали пальцы. Теперь остатки волос он зачесывал набок, чтобы скрыть проплешины.
На столе завибрировал телефон.
Даже в сообщениях от жены не было ни одной лишней запятой, ни одного смайлика. Сухо. Технично. Как счет-фактура.
Алексей отложил телефон и закрыл глаза. И сразу же, как в старом кинотеатре, где гаснет свет перед сеансом, перед ним поплыли совсем другие картинки.
Ростов-на-Дону. Май 1999 года. Ему двадцать два.
Они снимали комнату в общаге на Пушкинской, хотя ни он, ни она не были студентами этого вуза — просто так вышло дешевле. Комнатка была крохотная: железная кровать с панцирной сеткой, стол, заваленный книгами, и вечно подтекающий кран на коммунальной кухне. Но там было счастье.
Ира...
Он помнил её тогдашнюю до мельчайших деталей. Помнил, как она носила длинную льняную юбку, которую сама сшила из какой-то занавески. Помнил её смех — звонкий, заливистый, на всю общагу. Помнил, как она читала ему Ахматову, сидя на подоконнике и болтая босыми ногами:
— Представляешь, Лёшка? — говорила она тогда. — Она настолько любила, что даже перчатки перепутала. Вот бы нам так — до потери рассудка.
— У нас так и будет, — отвечал он уверенно. — Мы никогда не станем скучными. Обещаю тебе.
Она спрыгивала с подоконника, подходила к нему, клала руки на плечи. От неё пахло каким-то недорогим цветочным шампунем и почему-то корицей.
— Поклянись.
— Клянусь.
Они целовались под старую гитару, которую он поставил в угол. По вечерам он играл для неё «Кино», «Машину времени», иногда что-то своё, корявое, но искреннее. Она слушала, подперев голову рукой, и говорила: «Ты будешь великим музыкантом. Или писателем. Или кем захочешь. Только не таким, как все эти... в галстуках».
Он смеялся: «В галстуках не буду. В галстуках — это смерть».
Алексей открыл глаза. За окном всё тот же ноябрь. На нём — галстук. Тёмно-синий, в полоску. Он смотрел на этот кусок ткани и чувствовал, как он душит его. Буквально. Физически.
Он дёрнул узел, ослабляя его. Стало немного легче.
К нему подошла Верочка из бухгалтерии — молодая, бойкая, в очках.
— Алексей, вас Евгений Палыч к себе вызывает. Сказал, срочно.
— Спасибо, Вер, — кивнул он и поднялся.
Пока шёл через опенспейс, чувствовал на себе взгляды. Или ему казалось? В последнее время он постоянно чувствовал, что за ним наблюдают. Наблюдают и осуждают. За то, что он плохой сотрудник, плохой муж, плохой отец. Что он вообще какой-то неправильный.
Дочь Катя вчера бросила ему через плечо, не глядя: «Пап, ты можешь не ходить на родительское собрание? Лучше маму попроси. Ты вечно сидишь с таким лицом, будто тебя тут нет».
Она была права. Его тут не было. Он находился где-то в другом месте — в Ростове, в девяносто девятом, на скрипучей кровати, с гитарой в руках и смешливой девчонкой, которая пахла корицей.
Он постучал в кабинет Евгения Палыча.
Вечером он ехал домой в метро, в час пик, стиснутый чужими телами. В вагоне пахло мокрой одеждой и ещё каким-то кислым запахом — не то перегаром, не то дешёвым одеколоном. Кто-то наступил ему на ногу. Кто-то толкал в спину. Он висел на поручне, закрыв глаза, и думал о том, что в Ростове он ходил пешком. Там не было давки. Там было небо.
Дома, в прихожей, его встретил запах жареной курицы и звук работающего телевизора. Ирина, как всегда, говорила по телефону — обсуждала с клиентом какую-то «двушку в ЖК Европейский». Она мельком взглянула на Алексея, махнула рукой в сторону кухни и продолжила разговор.
— Нет, Дмитрий Валерьевич, я вас уверяю, этот объект уйдёт в течение недели. Торг невозможен, там и так цена ниже рынка...
Алексей прошёл на кухню. Катя сидела за столом, уткнувшись в планшет, и ела йогурт. Наушники в ушах, взгляд отсутствующий.
— Привет, — сказал он.
Она не услышала. Или сделала вид, что не услышала.
Он сел напротив. Смотрел на дочь. Когда-то она была маленькой девочкой с косичками, которая бросалась ему на шею, когда он возвращался с работы, и кричала: «Папуля пришёл!» Теперь перед ним сидела шестнадцатилетняя девушка с чёрным лаком на ногтях и выражением хронического недовольства на лице.
Она заметила его взгляд и вынула один наушник.
— Что?
— Ничего. Просто смотрю, как ты выросла.
Ирина закончила разговор и вошла на кухню. В свои сорок два она выглядела отлично: подтянутая, ухоженная, в строгом костюме. Но от её красоты веяло холодом, как от ледяной скульптуры.
— Ты опоздал, — сказала она, не глядя на мужа. — Дубровины ждать не любят. Я заказала столик на восемь. У тебя полчаса, чтобы привести себя в порядок.
— Ир, может, отменим? Я устал.
— Отменим? — она вскинула брови. — Сергей Дубровин — мой ключевой клиент. Его жена дружит с главой управы. Это не ужин, это работа. И ты мне нужен трезвый, выбритый и в приличном костюме. Это твоя функция, Алексей.
Слово резануло по сердцу. Как ножом по стеклу.
— Моя функция, — повторил он тихо.
— Именно. У каждого в этой семье есть роль. Моя — зарабатывать деньги на достойную жизнь. Катина — хорошо учиться и поступить в ВШЭ. Твоя — не портить фасад.
Она развернулась и вышла. Катя даже не подняла головы.
Алексей остался сидеть за кухонным столом. Перед ним стояла чашка с остывшим чаем, который он так и не выпил. Он смотрел на чаинки на дне и думал о том, как они похожи на его жизнь — мутные, бесформенные, осевшие на дно.
В спальню он не пошёл. Вместо этого подошёл к книжному шкафу — старому, ещё ростовскому, который они тащили с собой через три съёмные квартиры. На нижней полке, за медицинскими справочниками Ирины, лежала старая гитарная папка. Он вытащил её.
Пальцы коснулись картона. Внутри — пожелтевшие листы с текстами песен, написанными его собственным, корявым почерком. «Осень на Дону», «Письмо тебе», «Не разлюби меня, пожалуйста...». Он перебирал их, как старые фотографии, и чувствовал, как к горлу подкатывает ком.
— Алёша, ты оглох? — голос Ирины из коридора. — Время!
Он аккуратно спрятал папку обратно. Снял галстук. Бросил его на спинку стула. И вдруг поймал себя на мысли, которая испугала его своей ясностью и простотой.
Он не знал ответа. Но впервые за долгое время ему было интересно его узнать.
Глава 2. Воскресный ужин
Ужин с Дубровиными прошёл ровно так, как Алексей и предполагал, — мучительно, фальшиво и бесконечно долго.
Ресторан назывался «Матрёшка». Модное место в центре, где подавали «переосмысленную русскую кухню»: оливье с лангустинами, борщ с трюфельным маслом и прочую ерунду, от которой у Алексея начиналась изжога. Ирина выбрала его специально — чтобы произвести впечатление.
— Ты только посмотри, какая подача, — шептала она ему на ухо, пока они поднимались по лестнице. — И пожалуйста, не заказывай пиво. Только вино. И не чавкай.