Михаил Окользин – Вкус К Жизни (страница 6)
— Здрасьте, Алексей. Можно на переднем? Сзади меня укачивает.
От неё пахло жвачкой, духами с ароматом ванили и ещё чем-то — свежим, как трава после дождя. Волосы чуть растрепались на ветру, и одна прядь упала на лицо. Она сдула её с губ и улыбнулась.
— Привет, Полин, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Пристёгивайся.
— Ой, точно, — она засмеялась и щёлкнула ремнём безопасности. — А у вас тут музыка есть? Кать, твой папа слушает какую-нибудь скукоту типа радио «Шансон»?
— Хуже, — отозвалась Катя с заднего сиденья. — У него «Ретро FM».
— «Ретро FM»! — Полина всплеснула руками. — Это же круто! Там такое иногда ставят, закачаешься. Включите?
Алексей включил радио. Играла «Нежность» Пахмутовой. Полина сделала звук громче.
— Обожаю эту песню. У неё настроение такое... как будто лето вот-вот начнётся. И всё хорошее впереди.
Она откинулась на спинку сиденья и стала смотреть в окно, беззвучно шевеля губами в такт мелодии. Ветер из приоткрытого окна трепал её волосы. Алексей заметил, что она зажмурилась, подставив лицо солнцу. Совсем по-детски. Но при этом в её позе было что-то неуловимо взрослое — или, может быть, ему это только казалось.
— Алексей, а можно ещё громче? — спросила она, не открывая глаз.
Он прибавил звук.
— Вы волшебник. Правда. Катька говорит, вы раньше на гитаре играли?
— Было дело, — сказал он, не отрываясь от дороги. — Давно.
— А почему бросили?
— Жизнь заставила.
— Жизнь не может заставить бросить музыку, — Полина открыла глаза и посмотрела на него серьёзно. — Музыка — это не хобби. Это как дышать. Только предатели бросают.
Катя сзади фыркнула:
— Полин, ты философ. Расслабься. Пап, тут налево.
Он повернул. Полина ещё секунду смотрела на него, потом снова отвернулась к окну. Но что-то изменилось. Между ними будто прошёл ток — слабый, почти незаметный, но Алексей его почувствовал. И испугался. Он сжал руль крепче и заставил себя думать о дороге. О светофорах. О пешеходах. О чём угодно, кроме этой девушки, которая пахла ванилью и говорила о музыке так, будто знала что-то, чего он сам о себе не знал.
У входа в торговый центр девушки вышли. Полина, прежде чем захлопнуть дверь, наклонилась и заглянула в салон.
— Алексей, у вас музыка вкусная. Не то что у моих предков. Приезжайте за нами через два часа, ладно?
— Посмотрим, — сказал он.
— Нет, вы приезжайте. Вы хороший.
Она захлопнула дверь. Засмеялась чему-то своему, взяла Катю под руку и побежала к дверям гипермаркета. Её волосы развевались на ветру, солнечный свет падал на них, делая почти золотыми.
Алексей остался сидеть в машине. Радио всё ещё играло — теперь что-то бодрое, из восьмидесятых. Он выключил его. Стало тихо. Только сердце стучало где-то в горле.
Он достал из кармана телефон. Нашёл номер, который не набирал уже несколько недель.
Гудки. Потом голос:
— Алё? Лёха, ты?
— Витька, — сказал он. — Я это. Помнишь, ты говорил про студию?
— Конечно, помню! А что?
— Мне надо записать кое-что. Старое. И, может быть, новое. Я ещё не знаю. Но я чувствую — надо.
На том конце провода помолчали. Потом Витька сказал, и в его голосе звучала улыбка:
— Ну наконец-то. А я уж думал, ты так и не созреешь. Приезжай. В Ростове сейчас хорошо. Яблони цветут. Ты помнишь, как они цветут?
— Помню.
— Приезжай, Лёха. Пора возвращаться.
Алексей нажал отбой. Положил телефон на пассажирское сиденье — туда, где минуту назад сидела девушка с медовыми волосами. От подголовника ещё пахло её духами. Или ему это только казалось. Какая разница.
Он завёл мотор. На светофоре, пока горел красный, он открыл бардачок в поисках жвачки. И увидел её заколку. Маленькую, чёрную, с блестящим камешком. Полина забыла.
Он взял её в руки. Покрутил. Заколка была тёплой — будто хранила тепло её пальцев. Он спрятал её в карман. Не для того, чтобы вернуть. Просто так. На память. Хотя память — это последнее, что ему сейчас было нужно.
Зелёный. Он тронулся. Улицы Москвы мелькали за окном — бесконечные пробки, серые фасады, толпы людей с пакетами и телефонами. А он ехал и думал о том, что где-то далеко, за тысячи километров, цветут ростовские яблони. И что в гараже его дома стоит старый велосипед с оранжевой рамой. И что жизнь, оказывается, может измениться в любую минуту. Даже в майский день. Даже в пробке. Просто потому что кто-то забыл в твоей машине заколку.
Вечером он сидел на кухне и чистил гитару. Струны уже были натянуты — новые, серебряные, блестящие. Он настраивал её медленно, тщательно, крутил колки и слушал, как дребезжит звук. Пальцы болели — отвыкли. Но он знал: через неделю будут мозоли. Через месяц — аккорды. Через год...
За стеной Катя опять говорила по телефону. На этот раз громче, чем обычно.
— Полин, ну ты чего? Конечно, он странный. Все родители странные. Но мой батя в последнее время вообще чудит. С работы уволился. Теперь курьером работает, представляешь? Курьером! Мама в шоке. А он говорит, что счастлив. Как думаешь, это возрастное?
Пауза. Потом смех.
— Да ну тебя! Не выдумывай. Никакой он не красивый. Хотя... слушай, он похудел, да. И бегает по утрам. Мама говорит — это кризис среднего возраста. Но мне кажется, он просто свихнулся. Ладно, пока.
Алексей улыбнулся. Кризис среднего возраста. Может, и так. А может, это первый раз за двадцать лет, когда у него появился возраст, который не хочется поскорее прожить.
Он провёл пальцами по струнам. Зазвучал первый аккорд. За ним второй. Третий. Мелодия складывалась сама собой — старая, забытая, но всё ещё живая. «Не разлюби меня, пожалуйста». Он закрыл глаза и заиграл.
В прихожей щёлкнул замок. Ирина вошла, бросила сумку, сняла туфли. Услышала музыку, замерла. Несколько секунд стояла молча где-то в коридоре, не заходя на кухню.
— Ты играешь, — сказала она наконец. Голос был странным — напряжённым, но без обычной колкости.
— Играю, — ответил он, не открывая глаз.
— Я думала, ты продал гитару.
— Я тоже так думал. Оказалось, нет.
Она ничего не сказала. Постояла ещё немного и ушла в спальню. Закрыла дверь. Тихо, почти беззвучно. Алексей играл ещё долго — пока за окном не стемнело и первые звёзды не зажглись над московскими крышами.
Глава 5. Пластинка
Ночь после встречи с Полиной стала для Алексея рубежом. Он сам ещё не понимал этого. Такие вещи вообще редко понимаешь сразу — они приходят потом, спустя дни или даже годы, когда оглядываешься назад и видишь: вот здесь, в этом моменте, всё и началось. Или закончилось. Зависит от того, с какой стороны посмотреть.
Он лежал в гостиной на своём икеевском диване и смотрел в потолок. Спать не хотелось. Тело гудело от усталости — днём он откатал шесть часов на велосипеде, развозил заказы по всему району, от Черёмушек до Профсоюзной, — но мозг отказывался отключаться. Перед глазами стояла картинка: солнечный свет, белая футболка, золотые волосы, развевающиеся на ветру.
«У вас музыка вкусная».
Он перевернулся на бок. Потом на спину. Потом сел, свесив ноги на пол. В квартире было тихо. Ирина давно спала за закрытой дверью спальни. Катя тоже — из её комнаты не доносилось ни звука, даже телефон не гудел. Было два часа ночи.
Он встал и босиком прошёл на кухню. Достал из холодильника пакет с молоком, налил в кружку, поставил в микроволновку. Пока она жужжала, он стоял у окна и смотрел на ночную Москву. Город не спал — где-то вдалеке гудели машины, светились окна соседних высоток, мигали красные огни на радиовышке.
Мысль пришла внезапно и была настолько странной, что он сначала отмахнулся от неё. Но она вернулась. И снова. И снова. Как назойливая муха.
Когда они переезжали в эту квартиру — пять лет назад, — Ирина велела выбросить «весь этот допотопный хлам». Проигрыватель, винил, коробки с кассетами. «Кому это нужно в двадцать первом веке? — сказала она. — Ты эту рухлядь сто лет не доставал. Зачем тащить с собой?» Он возразил — мягко, неуверенно, как возражал всегда. Сказал, что это память. Она фыркнула: «Память должна быть в голове, а не в пыльных коробках». Но он всё равно сохранил кое-что. Тайком. Спрятал на антресолях, в дальней секции, за старыми лыжными ботинками, которые никто никогда не носил.
Микроволновка запищала. Он достал горячее молоко, сделал глоток, обжёг язык. Поставил кружку на стол и пошёл в коридор.
Антресоли располагались над входной дверью. Чтобы добраться до них, нужно было встать на табуретку. Он притащил её из кухни, забрался, открыл дверцу. В нос ударил запах пыли и старого дерева. Он чихнул. Потом начал шарить рукой в темноте. Лыжные ботинки. Какая-то коробка с ёлочными игрушками. Свёрнутый в рулон ковёр — Ирина купила его на барахолке и потом передумала вешать. И наконец — оно. Картонная коробка, перетянутая скотчем.
Он спустил её на пол. Открыл. Внутри, заботливо завёрнутые в пупырчатую плёнку, лежали пластинки. «The Beatles» — альбом «Help!», купленный ещё в Ростове на стипендию. «Машина времени» — «В добрый час». «Воскресение» — с автографом, добытым на концерте в девяносто седьмом. «Кино» — чёрный конверт с простым белым шрифтом. И ещё несколько: джаз, классика, какие-то старые французские шансоны, которые Ира любила в институте.
И на самом дне — проигрыватель. Старый «Вега-109», ещё советский, с пыльным прозрачным колпаком и давно умершей иглой. Но Алексей знал: в городе есть мастерская на «Алексеевской», где ремонтируют такую технику. Он как-то проходил мимо и видел вывеску: «Ремонт виниловых проигрывателей. Возвращаем звук».