Михаил Окользин – Ветеран (страница 6)

Призывников построили прямо на летном поле, под палящим солнцем. Асфальт плавился под подошвами кирзовых сапог, которые им выдали еще на сборном пункте в Москве. Сапоги были новые, неразношенные, и Юра уже чувствовал, как на пятках наливаются горячей болью первые мозоли.

— Равняйсь! Смирно! — заорал кто-то невидимый, и строй замер.

Перед ними прохаживался офицер в выгоревшей полевой форме, с голубым беретом, лихо заломленным на правое ухо. Лицо у него было кирпичного цвета, обветренное, с глубокими морщинами вокруг глаз — такие лица бывают у людей, много времени проводящих на открытом воздухе. На груди поблескивали значки: «Гвардия», «Отличник Советской Армии», «Парашютист-отличник» и еще какие-то, незнакомые. Но главное, что заметил Юра, — медаль «За отвагу» и орден Красной Звезды. Этот офицер был «оттуда». С войны.

— Я капитан Рудаков, — представился он, и голос его, хрипловатый, прокуренный, разнесся над строем без всякого мегафона. — Командир учебной роты. С сегодняшнего дня вы — не школьники, не студенты и не колхозники. Вы — будущие десантники. Кто не согласен — шаг вперед.

Строй молчал. Никто не двинулся.

— Правильно, — капитан усмехнулся, показав золотую коронку. — Потому что обратной дороги у вас нет. Билеты в один конец, салаги. Те, кто выживет в учебке, поедут «за речку». Те, кто не выживет, поедут служить в Союз. Что лучше — решайте сами. А пока — по машинам. До части три часа тряски по пыли. Привыкайте.

Учебная часть располагалась в нескольких километрах от Ферганы, посреди выжженной солнцем степи. Это был целый городок из приземистых казарм, плацев, спортивных городков и полос препятствий, обнесенный высоким бетонным забором с колючей проволокой поверху. Над воротами висел лозунг, выложенный из покрашенных серебрянкой кирпичей: «Учись воевать по-настоящему!».

Их выгрузили из душных «Уралов» и снова построили. Теперь уже на плацу — огромном, вытоптанном до каменной твердости прямоугольнике, посыпанном битым кирпичом и песком. Солнце стояло в зените и палило нещадно. Юра чувствовал, как пот стекает по спине, пропитывая гимнастерку, как соль щиплет глаза, как сохнут губы. Он стоял, вытянувшись в струнку, и смотрел перед собой, стараясь не показывать усталости.

Рядом с ним стоял Коля Рябов. Чуть дальше — еще двое парней, с которыми Юра успел познакомиться в самолете. Один — высокий, худой, с вечно недовольным лицом и длинными, как у пианиста, пальцами. Звали его Леня Кравец, он был из Львова, говорил с мягким украинским акцентом и постоянно жаловался то на жару, то на пыль, то на «дурную москальскую затею». Другой — коренастый, смуглый, с черными жесткими волосами и сросшимися на переносице бровями. Звали его Алик Каримов, он был из Ташкента, местный, и на все происходящее смотрел с философским спокойствием человека, привыкшего к этой жаре с детства.

— Ничего, братва, — говорил Алик, сверкая белозубой улыбкой. — Главное — воду пить. Много воды. И чифирь. Чифирь спасает.

— Какой еще чифирь? — не понял Леня.

— Узнаешь, — загадочно пообещал Алик.

Капитан Рудаков тем временем прохаживался вдоль строя, вглядываясь в лица новобранцев. Иногда он останавливался перед кем-нибудь, задавал короткий вопрос и, выслушав ответ, шел дальше. Когда он поравнялся с Юрой, то остановился.

— Фамилия?

— Рядовой Завьялов, товарищ капитан.

— Завьялов... — Рудаков прищурился, что-то припоминая. — Это не ты ли из Москвы добровольцем?

— Так точно, я.

— Похвально. Только учти, Завьялов: здесь твое московское добровольчество никого не волнует. Здесь все равны. Все — пушечное мясо. Пока не докажешь обратного. Понял?

— Так точно.

— Посмотрим, — Рудаков двинулся дальше.

Казарма, в которую их определили, была длинным приземистым зданием с узкими окнами, забранными решетками и москитными сетками. Внутри пахло хлоркой, старыми портянками и гуталином. Двухъярусные кровати, заправленные серыми одеялами с белой полосой по краю, стояли ровными рядами. Тумбочки — по одной на двоих. В проходе — длинный стол с алюминиевыми кружками и графином воды. На стене — плакаты: «Десантник — это навсегда!», «Норматив по сборке АК-74 — 25 секунд!», «Не болтай — враг подслушивает!».

Юре досталась верхняя койка у окна. Он забросил туда свой вещмешок, снял сапоги и с облегчением вытянул гудящие ноги. Мозоли на пятках уже лопнули, и портянки прилипли к ранам.

— Эй, салага, — раздался голос снизу.

Юра свесился вниз. На нижней койке сидел парень постарше, лет двадцати, с наглыми, чуть навыкате глазами и кривой усмешкой. На его гимнастерке красовалась нашивка «Отличник боевой и политической подготовки» и значок парашютиста с цифрой «3» — три прыжка.

— Чего разлегся? Белье постельное получать бегом. Пока не разобрали.

Юра спрыгнул вниз, нашаривая сапоги.

— И портянки перемотай, — добавил парень, скривившись. — Воняет от тебя, как от верблюда. В первый раз, что ли, в сапогах?

— В первый, — признался Юра.

— Ясно. Учись, пока я добрый. Меня, кстати, Фитиль зовут. Я здесь за старшего в отделении. Будешь слушаться — выживешь. Будешь борзеть — сгниешь на губе. Усек?

Юра кивнул.

Фитиль (настоящего его имени Юра тогда не узнал, да и не стремился — клички в армии заменяли имена) оказался из «старослужащих», тех, кто уже прошел полгода учебки и готовился к отправке «за речку». Таких в роте было человек пятнадцать, и они держались особняком, смотрели на новобранцев с ленивым презрением и пользовались любой возможностью, чтобы подчеркнуть свое превосходство.

Дедовщина в учебке была не такой жестокой, как в боевых частях, но она была. Она проявлялась в мелочах: в праве «стариков» первыми идти в столовую, занимать лучшие места в курилке, заставлять «духов» чистить свои сапоги и подшивать подворотнички. За отказ или неповиновение могли и ударить — не сильно, не до крови, но унизительно, тычком под ребра или подзатыльником.

Юра, воспитанный в московской интеллигентной семье, поначалу остро реагировал на эту несправедливость. Но быстро понял: здесь другие законы. Здесь сила — в кулаках и в умении терпеть. Здесь справедливость — это когда ты выжил, а твой враг — нет. И он учился терпеть. Учился молчать, когда хотелось кричать. Учился подчиняться, когда хотелось ударить в ответ.

Учебный день начинался в шесть утра с подъема и зарядки. Зарядка была не такой, как в школе. Здесь бегали кроссы по пять километров в полной выкладке, с автоматом и противогазом. Отжимались до изнеможения. Подтягивались на турнике, пока не отказывали руки. И все это — под палящим ферганским солнцем, которое уже к восьми утра раскаляло воздух до сорока градусов.

Потом — строевая подготовка. Потом — занятия по тактике. Потом — огневая подготовка. Потом — снова кросс. И так до самого отбоя в десять вечера.

Юра падал на койку без сил, даже не снимая сапог. Мышцы ныли, ладони были стерты в кровь о рифленый ствол автомата, плечи болели от отдачи. Но он ни разу не пожаловался. Ни разу не попросил поблажки. Он помнил: он сам сюда пришел. Сам выбрал этот путь. И отступать некуда.

Коля Рябов оказался прирожденным стрелком. Уже на первых стрельбах он выбил 28 из 30 возможных, и капитан Рудаков лично похвалил его перед строем. Алик Каримов лучше всех ориентировался на местности и читал карты — сказывалось, что вырос в этих краях. Леня Кравец, несмотря на вечное нытье, был невероятно вынослив и на кроссах всегда приходил первым. Юра же оказался середнячком — не лучшим, но и не худшим. Он брал другим: упорством. Если что-то не получалось, он повторял снова и снова, пока не получалось.

Однажды, на занятии по рукопашному бою, он не смог с первого раза правильно выполнить бросок через бедро. Инструктор, младший сержант с перебитым носом, заставил его повторять движение снова и снова, пока Юра не сбил кулаки в кровь о жесткий мат. Но в конце концов он сделал бросок. И еще один. И еще.

— Молодец, Завьялов, — сказал инструктор, сплевывая в сторону. — Упрямый, как баран. Но это хорошо. На войне упрямые дольше живут.

Вечерами, после отбоя, когда в казарме гасили свет и оставалась только дежурная лампочка над входом, начиналось самое главное. Разговоры.

Сначала шепотом, чтобы не услышал дневальный, а потом, освоившись, вполголоса, «старики» рассказывали «духам» о том, что ждет их «за речкой».

Рассказывал в основном Фитиль. Он сам еще не был в Афганистане, но много слышал от тех, кто вернулся — искалеченными или в цинке. И теперь пересказывал новобранцам, смакуя подробности и наблюдая, как вытягиваются их лица.

— Там, пацаны, главное — не расслабляться, — говорил Фитиль, затягиваясь сигаретой в кулак, чтобы не выдать себя огоньком. — Духи хитрые. Они из-за каждого камня стреляют. Из-за каждого куста. Бабы у них с гранатами ходят, дети с автоматами. Идешь по кишлаку, видишь пацана лет десяти, думаешь — ребенок. А он из-под халата «калаш» достает и очередь тебе в спину. Потому что у них там все воюют. Все.

— А правда, что они пленных пытают? — спросил кто-то из темноты.

— Правда, — Фитиль затянулся, и огонек сигареты на мгновение осветил его лицо с кривой усмешкой. — Хуже, чем пытают. Они с пленных кожу сдирают. Живьем. И на видео снимают. А потом эти кассеты по всему Востоку расходятся. Чтобы другие боялись.