Михаил Окользин – Ветеран (страница 8)

Самолет начал снижение. Завыли гидравлические приводы, меняя угол закрылков. В динамиках захрипело, и голос командира экипажа, искаженный помехами, объявил:

— Борт четыре-ноль-семь производит посадку в аэропорту Кабула. Температура за бортом плюс двадцать восемь. Пристегнуть ремни. Конец связи.

Двадцать восемь. Для октября это было непривычно тепло. В Москве сейчас, наверное, уже зарядили дожди, и мать достает из антресолей теплые вещи. Юра представил родной двор, мокрый асфальт, желтые листья, прилипшие к лужам. Очередь в булочную. Голубей, которых кормит Клавдия Степановна. Все это вдруг показалось невероятно далеким, почти нереальным. Будто из другой жизни.

Шасси с глухим стуком вышли из гнезд. Самолет накренился, заходя на посадку. В иллюминаторе промелькнули коричневые склоны гор, изрезанные террасами, глинобитные домики, прилепившиеся к ним, как ласточкины гнезда, и вдруг — полоса аэродрома, серая лента бетона среди выжженной земли.

Толчок. Еще один. Самолет коснулся земли, взревел реверсом двигателей, замедляясь, и покатился по полосе. В отсеке все закачались вперед, удерживаемые ремнями.

— Прилетели, — выдохнул кто-то.

Ил-76 остановился. Двигатели затихли, и в наступившей тишине стало слышно, как потрескивает остывающий металл. В отсеке зажегся тусклый желтый свет.

— Встать! Выходим по одному, не толпиться! — скомандовал сержант из «стариков».

Задняя рампа медленно поползла вниз, открывая проем. И вместе с ней в отсек ворвался он — запах Афганистана.

Юра ожидал чего угодно: жары, пыли, выхлопных газов. Но запах оказался сложнее. В нем смешалось все: сухая глина, нагретая солнцем до звона, пряный аромат каких-то незнакомых специй, сладковатый дым кизяка, горелое масло, керосин, и еще что-то, чему Юра не мог подобрать названия. Что-то древнее, вековое, пахнущее историей и войной одновременно.

Он шагнул на рампу и замер.

Аэродром Кабула жил своей жизнью. По бетонке сновали «Уралы» и бензовозы, поднимая тучи рыжей пыли. Вертолеты Ми-8, похожие на стрекоз, висели над дальним краем поля, ожидая разрешения на взлет. Где-то в стороне, за сетчатым забором, толпились афганцы в своих национальных одеждах — длинных рубахах, жилетах, чалмах. Они что-то кричали, размахивали руками, но слов было не разобрать.

И еще — самолеты. Несколько таких же Ил-76, как тот, на котором прилетели они. Возле одного из них, ближайшего к их стоянке, шла какая-то суета.

Юра пригляделся.

Грузчики — советские солдаты в пропотевших гимнастерках — выгружали из самолета ящики. Но это были не ящики с боеприпасами и не контейнеры с продовольствием. Это были продолговатые, обитые оцинкованным железом короба. Каждый — длиной около двух метров. Каждый — с приваренными по бокам ручками.

Юра знал, что это. Знал еще с учебки. Их называли по-разному: «цинк», «груз двести», «черный тюльпан». В таких коробах отправляли домой тех, кому уже не нужны были ни автоматы, ни бронежилеты, ни пайки.

Гробы.

Он считал машинально, не отдавая себе отчета. Один, два, три, четыре... Десять, одиннадцать, двенадцать. Двенадцать цинковых гробов стояли на бетоне, ожидая погрузки на борт. И это только один рейс. Только один самолет. А сколько таких самолетов улетало отсюда каждый день?

— Чего встал, Завьялов? — толкнул его в спину Фитиль. — Проходи, не задерживай.

Юра шагнул вниз по рампе. Ноги коснулись бетона — горячего, шершавого, пахнущего пылью и керосином. Он сделал шаг, другой, все еще глядя на цинковые короба. Один из них проносили мимо, и Юра успел разглядеть приваренную к крышке табличку с фамилией и номером части. «Рядовой Иванченко В. П. 1963 г. р.».

Девятнадцать лет. На год старше самого Юры.

— Отвернулись все! — вдруг заорал кто-то из офицеров. — Смотреть на груз запрещено! Глаза в землю!

Юра послушно опустил взгляд и пошел за остальными. Но даже глядя в землю, он чувствовал присутствие этих коробов. Они стояли там, за спиной, и молчали. Но их молчание было громче любого крика.

Их построили на краю летного поля, под палящим солнцем. Пыль, поднятая винтами вертолетов, висела в воздухе, оседая на лицах, набиваясь в нос и в рот, скрипя на зубах. Юра стоял в строю и пытался дышать ровно, но воздух казался густым, горячим, не дающим облегчения.

Перед строем прохаживался офицер — майор с обветренным лицом, выгоревшими на солнце бровями и усталыми глазами человека, который видел слишком много. На груди у него поблескивали ордена: Красная Звезда, «За службу Родине», медали. Он не был похож на плакатного героя. Скорее на очень уставшего рабочего войны.

— Я майор Громов, — представился он без всякой помпы. — Заместитель командира полка по политической части. С сегодняшнего дня вы поступаете в мое распоряжение. Дальше вас распределят по подразделениям. Вопросы есть?

Строй молчал. Какие тут вопросы? Все и так ясно.

— Вопросов нет, — констатировал майор. — Тогда слушайте меня внимательно. То, что вы видели сейчас у самолета, — это правда. Это не кино и не учебник. Здесь умирают. Каждый день. Иногда — десятками. Вы должны быть к этому готовы.

Он остановился, давая словам осесть.

— Но есть и другая правда. Вы здесь для того, чтобы эти гробы не летели в ваши родные города. Чтобы «духи» не пришли в Ташкент, в Москву, в Рязань. Вы — щит. И от того, как вы будете воевать, зависит, сколько еще «груза двести» отправится домой.

Майор прошелся вдоль строя, вглядываясь в лица.

— Я не буду вам обещать, что все вернетесь живыми. Это было бы враньем. Но обещаю: если будете делать свое дело хорошо, если будете помнить, чему вас учили, и прикрывать друг друга — шансов вернуться у вас будет больше. А теперь — по машинам. Сейчас вас отвезут в расположение.

Их погрузили в крытый «Урал» с брезентовым тентом. В кузове было темно, душно и тряско. Юра сидел на жесткой скамейке, прижатый со всех сторон такими же молчаливыми парнями. Машина то и дело подпрыгивала на ухабах, и все в кузове взлетали в воздух, чтобы через секунду с грохотом приземлиться обратно.

Коля Рябов, сидевший напротив, вдруг заговорил:

— Слышь, земляк... а ты видел табличку? На том гробе?

Юра кивнул.

— Девятнадцать лет, — продолжал Коля. — Как нам. Или чуть старше. И уже все.

— Заткнись, Рябов, — оборвал его Фитиль из своего угла. — Не нагоняй тоску. Думаешь, нам всем по двадцать пять? Мы такие же. И ничего, живем пока.

— Я не нагоняю, — тихо ответил Коля. — Я просто... понять не могу. За что они? Что они плохого сделали?

— А ничего, — Фитиль закурил, пряча сигарету в кулаке. — Просто так бывает. Ты встал не там, пошел не туда, и — привет. Ты даже понять ничего не успеешь. Поэтому думать надо не о том, за что они, а о том, как самому не стать таким же. Понял?

Коля кивнул и замолчал.

«Урал» трясся по дороге, поднимая за собой хвост рыжей пыли. В щели тента пробивались лучи солнца, и в них танцевали пылинки. Юра смотрел на них и думал о том, что видел на аэродроме. Двенадцать гробов. Двенадцать фамилий. Двенадцать матерей, которые получат похоронки. Двенадцать жизней, оборванных где-то в этих коричневых горах.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.