Михаил Окользин – Ветеран (страница 7)
В казарме повисла тяжелая тишина. Кто-то нервно сглотнул.
— Но вы не ссыте, — продолжал Фитиль. — У нас тоже есть чем ответить. «Шмели» есть, «Гвоздики» есть, «Грады» есть. Если что — вызываем авиацию, и весь кишлак — в пыль. Вместе с бабами и детьми. Потому что там все — духи. Все.
Юра слушал и чувствовал, как внутри что-то холодеет. Он вспоминал фильмы о войне, которые смотрел в детстве. Там были враги, да. Но там были и правила. Там не убивали детей. Там не сдирали кожу с пленных. Это была какая-то другая война, не похожая на ту, к которой он готовился.
— А ты сам-то откуда знаешь? — спросил Юра, не удержавшись. — Ты же еще не был там.
Фитиль резко повернулся к нему, и в темноте блеснули его глаза.
— А ты, салага, вообще рот закрой, пока тебе не закрыли. Я с теми говорил, кто там был. Кто вернулся без ног и без глаз. Они знают. И ты скоро узнаешь. Если доживешь.
Он отвернулся, давая понять, что разговор окончен.
Юра лежал на своей койке, глядя в потолок. За окном стрекотали цикады, и их монотонный звон сливался с далеким лаем собак где-то в кишлаке за забором части. Он думал о том, что услышал. О детях с автоматами. О коже, содранной живьем. О кишлаках, которые сравнивают с землей вместе с женщинами и стариками.
Он пытался представить, как будет нажимать на спусковой крючок, целясь в человека. Не в мишень, не в силуэт на стрельбище, а в живого человека, у которого есть имя, семья, дом. Сможет ли он? Не дрогнет ли рука?
Он не знал ответа.
Прошел месяц. Потом второй.
Юра втянулся. Мышцы окрепли, кожа огрубела и покрылась темным загаром. Он научился собирать и разбирать автомат с закрытыми глазами, за двадцать секунд. Научился метать гранату точно в цель. Научился ползать по-пластунски так, что не шевелилась ни одна травинка. Научился терпеть жару, жажду, боль и унижения.
Он научился быть солдатом.
В середине августа состоялись первые учебные прыжки с парашютом.
Их привезли на аэродром под Ферганой — такой же выжженный и пыльный, как и все вокруг. В небе, ослепительно-голубом, высоком, кружил Ан-2, похожий на неуклюжего кузнечика. Пахло бензином, горячим металлом и полынью.
Инструктор, пожилой прапорщик с усталым лицом и нашивками «Мастер парашютного спорта», построил взвод и еще раз объяснил порядок прыжка. Юра слушал, хотя знал все наизусть — они отрабатывали это на тренажерах десятки раз. Отделение от самолета. Отсчет секунд. Рывок вытяжного парашюта. Купол. Осмотр. Приземление.
— Главное, пацаны, — говорил прапорщик, — не бойтесь. Парашют — он умный. Он сам все сделает. Ваше дело — не мешать ему. И ноги держать вместе. Кто разведет — переломает. Поняли?
— Так точно! — рявкнул строй.
Юра стоял в очереди на погрузку и чувствовал, как колотится сердце. Не от страха — от возбуждения. Он много раз представлял этот момент. Свободное падение. Ветер в лицо. Хлопок раскрывающегося купола. И земля, стремительно приближающаяся, но теперь уже — под надежным шелковым крылом.
Он хотел этого. Ждал этого.
Ан-2 взревел мотором и, подпрыгивая на ухабах грунтовой полосы, побежал по полю. Потом оторвался от земли, и в животе у Юры что-то оборвалось — сладко и тревожно. В иллюминаторе замелькали квадраты хлопковых полей, серые ленты арыков, глинобитные домики кишлаков. Все это уплывало вниз и в сторону, становясь игрушечным, ненастоящим.
— Приготовиться! — крикнул инструктор, перекрикивая шум мотора.
Юра встал, проверил подвесную систему, карабин вытяжного фала. Все было правильно, как учили. Впереди, в проеме открытой двери, сияла голубизна неба и далеко внизу лежала земля.
— Пошел!
Первый прыгнул Фитиль — легко, привычно, будто шагнул с крыльца. За ним — еще один «старик». Потом очередь дошла до Юры.
Он подошел к обрезу двери. Ветер ударил в лицо, выбивая слезы из глаз. Внизу, на огромной глубине, расстилалась земля — коричневая, желтая, зеленая, испещренная тенями облаков. Где-то там, в этой пыли, стояла их казарма, и столовая, и плац, и полоса препятствий. Но сейчас все это казалось неважным. Сейчас имело значение только небо.
Юра оттолкнулся и шагнул в пустоту.
Мир перевернулся. Ветер заревел в ушах, вырывая крик из груди. Земля и небо менялись местами, кружились в бешеном хороводе. Юра считал, как учили: «Пятьсот один, пятьсот два, пятьсот три...»
Рывок. Резкий, сильный, выбивающий воздух из легких. И вдруг — тишина.
Над головой распустился белый купол, огромный, надежный, похожий на облако. Юра висел в стропах, покачиваясь, и смотрел вокруг. Мир стал огромным и прекрасным. Далекие горы на горизонте, сиреневые в дымке. Зелень оазисов. Серебряные нити рек. И бесконечное, ослепительное небо, в котором он сейчас был хозяином.
Он засмеялся. Смех вырвался сам собой, неконтролируемый, счастливый. Он летел. Он был десантником.
Земля приближалась быстро. Юра вспомнил наставления инструктора, свел ноги вместе, чуть согнул их в коленях. Удар о землю был жестким, но он сгруппировался, перекатился на бок и погасил купол, как учили. Парашют лег рядом, шелестя шелком.
Юра лежал на спине, раскинув руки, и смотрел в небо. Сердце колотилось где-то в горле. Все тело дрожало от пережитого восторга. Он сделал это. Он прыгнул.
— Эй, Завьялов! — раздался голос.
Над ним стоял Коля Рябов, уже освободившийся от своего парашюта, и улыбался во весь рот.
— Ну как?
— Охренеть, — выдохнул Юра. — Коля, это... охренеть.
— Ага, — согласился Коля. — Я чуть в штаны не наложил. Но красиво, да?
— Очень красиво.
Коля протянул ему руку, помог встать. Они собрали парашюты и пошли к месту сбора, где уже толпились другие десантники — возбужденные, счастливые, обменивающиеся впечатлениями. Даже Леня Кравец, вечно всем недовольный, улыбался и хлопал товарищей по плечам.
Вечером, после прыжков, по традиции устроили «праздник первых штанов». В казарму пронесли несколько бутылок «Столичной», купленных у местных через Алика, и разлили по алюминиевым кружкам. Пили мало — скорее для ритуала, чем для опьянения. Каждый из «перворазников» получил свою порцию и под одобрительные крики «стариков» выпил до дна.
Юра пил водку впервые в жизни. Она обожгла горло, провалилась в желудок горячим комом, но он не поморщился. Он теперь был настоящим десантником.
— Ну что, салаги, — поднял кружку Фитиль, — с первым прыжком. Теперь вы почти люди. Почти. Но не зазнавайтесь. Впереди у вас еще Афган. А это пострашнее любых прыжков.
Он выпил, крякнул и закусил куском черного хлеба с солью.
— Ты все про Афган да про Афган, — не выдержал Леня. — А сам-то когда туда?
Фитиль усмехнулся, но на этот раз без злобы.
— Через две недели. Вместе с вами.
В казарме повисла тишина.
— Как — вместе с нами? — переспросил Юра.
— А так. Учебку сократили. Вместо полугода — четыре месяца. «За речкой» людей не хватает. Так что готовьтесь, хлопцы. Скоро увидим, кто чего стоит.
Он допил водку, поставил кружку и вышел из казармы. В дверях обернулся.
— И вот еще что. Запомните, пацаны. Там нет героев. Там есть только живые и мертвые. Постарайтесь быть живыми. Хотя бы первое время.
Он вышел в темноту, и дверь за ним закрылась.
Юра долго лежал без сна, глядя в потолок. В голове шумело от водки и от услышанного. Через две недели. Они думали, что у них есть еще два месяца. Думали, что успеют подготовиться, привыкнуть, стать сильнее. А оказалось — две недели. И потом — туда. В горы. К «духам». К детям с автоматами и коже, содранной живьем.
Он закрыл глаза и попытался представить лицо матери. Вспомнить запах ее духов, прикосновение ее рук. Но перед глазами вставало другое: горы, пыль, чужие лица и крики на незнакомом языке.
Где-то далеко, за забором части, завыла собака. И вой этот, протяжный, тоскливый, был похож на плач.
Юра повернулся на бок, накрылся одеялом с головой и приказал себе спать. Завтра — новый день. Новые тренировки. Нужно быть сильным.
Впереди была война.
Глава 5. «Груз-200» над Кабулом
Ил-76 вздрагивал в восходящих потоках горячего воздуха, поднимавшихся от раскаленных горных склонов. В грузовом отсеке, переоборудованном для перевозки личного состава, вдоль бортов тянулись жесткие брезентовые сиденья, на которых вплотную друг к другу сидели десантники. Все были в полной выкладке: бронежилеты, каски, автоматы, зажатые между колен, вещмешки под ногами. В отсеке стоял полумрак — иллюминаторы были маленькими, забранными в толстый плексиглас, через который едва пробивался солнечный свет.
Юра сидел у самого борта, прижатый плечом к холодному рифленому металлу фюзеляжа. Вибрация от двигателей передавалась через обшивку, заставляя зубы мелко стучать, а внутренности — вибрировать в резонанс. Он попытался расслабиться, но не получалось. Мышцы были напряжены до предела, как перед прыжком.
Рядом с ним сидел Коля Рябов. Он дремал, уронив голову на грудь, и его светлые волосы, отросшие за время учебки, слиплись от пота на висках. Напротив, через проход, Алик Каримов что-то тихо напевал себе под нос — какую-то узбекскую мелодию, тягучую и печальную. Леня Кравец, бледный как полотно, вцепился в свой автомат обеими руками и смотрел в одну точку перед собой, не мигая.
Фитиль сидел отдельно, с группой «стариков». Он был спокоен, даже расслаблен — курил, пуская дым в щель между бортом и створкой люка, и лениво переговаривался с соседом. Но Юра заметил, что пальцы у него чуть подрагивают, когда он подносит сигарету к губам. Значит, и ему не по себе. Значит, и он боится.