Михаил Окользин – Ветеран (страница 3)
Он включил воду. Из крана сначала пошла ржавая, потом ледяная, а потом обжигающе горячая — колонка включилась с запозданием. Юра намылил руки, глядя на свое отражение. Из зеркала на него смотрел худощавый паренек тринадцати лет, с выгоревшими за лето волосами, которые уже начали отрастать и темнеть у корней. На переносице — несколько веснушек, не проходящих даже зимой. Глаза серые, отцовские. Подбородок острый, материн.
Он задержал взгляд на своем лице чуть дольше обычного. Что-то изменилось в нем за последние месяцы. Может быть, взгляд стал серьезнее. Может быть, тень над верхней губой стала чуть заметнее. Он провел мокрой рукой по волосам, приглаживая их, и вернулся на кухню.
Ужинали молча. Отец ел быстро, сосредоточенно, зачерпывая суп ложкой и дуя на каждую порцию. Мать сидела напротив, подперев щеку рукой, и смотрела в окно, за которым уже совсем стемнело. За окном, в свете уличного фонаря, медленно кружились редкие снежинки.
После ужина Юра помог матери убрать со стола и вернулся к своей модели. Отец пересел в кресло перед телевизором и стал переключать каналы — их было три, первый, второй и московский, но на втором сегодня показывали какое-то совещание передовиков производства, а на московском — балет. Он остановился на первом.
В девять часов началась программа «Время».
Это был ритуал, незыблемый, как смена караула у Мавзолея. Ровно в девять музыкальная заставка — тревожная, с вращающимся глобусом и спутником, — и в комнате воцарялась тишина. Даже мать вышла из кухни, вытирая руки полотенцем, и встала в дверях.
Диктор, мужчина с благородной сединой и поставленным голосом, зачитывал новости. Сначала — о трудовых успехах. На Магнитке досрочно выполнили план. В Казахстане собрали рекордный урожай зерновых. Потом — международная панорама. Выборы в какой-то африканской стране, забастовка шахтеров в Англии, новый виток гонки вооружений и «провокационные заявления» из Вашингтона.
Юра слушал вполуха, аккуратно приклеивая к фюзеляжу крошечную антенну. Пинцета у него не было, он действовал ногтями, и антенна то и дело норовила выскользнуть и затеряться в ворсе паласа.
И вдруг голос диктора изменился. Стал чуть более... торжественным? Нет, скорее сдержанно-официальным. Так говорили о вещах важных, но не радостных.
—
Юра замер. Антенна выпала из пальцев и исчезла в паласе.
Отец подался вперед в кресле. Мать в дверях перекрестилась — быстро, почти незаметно, но Юра увидел. Она вообще была верующей, хоть и скрывала это, работая в библиотеке райкома партии. Икону она держала за книгами на верхней полке, и молилась только когда никого не было дома.
—
На экране сменилась картинка. Показали колонну советской военной техники, движущуюся по горной дороге. БТРы, грузовики с солдатами в кузовах, танки с зачехленными орудиями. Все это выглядело буднично, даже мирно — солдаты улыбались, махали руками оператору. За кадром играла бодрая маршевая музыка.
Юра смотрел, не отрываясь. В груди что-то екнуло — то ли восторг, то ли тревога, он сам не мог разобрать. Танки! Настоящие танки, не на параде, не в кино, а там, в горах, о которых он только что расспрашивал отца.
— Пап, это война? — спросил он тихо.
Отец не ответил сразу. Он смотрел в экран, и лицо его было непроницаемым. Только желваки ходили под скулами.
— Нет, — сказал он наконец. — Это не война. Это... помощь. Мы помогаем. Понял?
Юра кивнул, хотя по отцовскому тону чувствовал: что-то не так. Отец говорил так, когда врал насчет подарков на день рождения, — ровно, но слишком быстро.
Репортаж закончился. Снова показали диктора, который перешел к новостям спорта. Отец выключил телевизор, не дослушав. В комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканьем ходиков на стене и шипением батарей.
— Сергей, — тихо позвала мать из дверей. Голос у нее дрожал.
— Молчи, Лида, — оборвал отец. — При детях не надо.
Он встал, подошел к серванту, достал початую бутылку «Столичной» и рюмку. Налил, выпил залпом, не закусывая. Юра видел отца выпивающим редко — по праздникам или когда приходили сослуживцы. Но сегодня не было ни праздника, ни гостей.
Ночью Юра долго не мог уснуть. Он лежал на своем диване в большой комнате (отдельной комнаты у него не было, диван служил ему кроватью с тех пор, как он вырос из детской кроватки), смотрел в потолок и думал.
Потолок был беленый, с трещиной, идущей от люстры к углу. Юра знал эту трещину наизусть, мог нарисовать с закрытыми глазами. Сейчас она напоминала ему карту горной реки на уроке географии — извилистую, с притоками.
Афганистан. Он попытался вспомнить все, что знал об этой стране из учебников и случайных разговоров. Получалось немного. Горы Гиндукуш. Пустыня Регистан. Кабул — столица. Население — пуштуны, таджики, узбеки. Религия — ислам. Где-то там, среди этих гор и пустынь, сейчас ехали в грузовиках советские солдаты. Может быть, такие же парни, как сын тети Вали из соседнего подъезда, который недавно вернулся из армии и хвастался во дворе дембельским альбомом. А может, постарше, как отец в шестьдесят восьмом.
Юра представил себя в кузове грузовика. В каске, в «афганке» — он видел такую форму в журнале «Советский воин», который отец иногда приносил с работы. В руках автомат — настоящий, не пластмассовый. Вокруг горы, пыль, жара. И он, Юра Завьялов, едет выполнять интернациональный долг.
От этой мысли становилось одновременно и страшно, и сладко. Страшно — потому что он слышал, как отец говорил матери шепотом на кухне что-то про «груз двести», а мать в ответ начинала плакать. Сладко — потому что там, в этих горах, был шанс стать героем. Не в игре, не в «Зарнице», а по-настоящему. Как дед под Сталинградом. Как отец в Праге.
Он повернулся на бок, поджал колени к животу и закрыл глаза. Модель «МиГа» стояла на подоконнике, подсвеченная уличным фонарем, отбрасывая на стену длинную тень, похожую на настоящий самолет.
Юра уснул и увидел сон.
Ему снились горы. Огромные, коричнево-серые, без единого деревца. Он шел по узкой тропе в колонне солдат. На плече — автомат. На голове — каска, тяжелая, давящая на виски. Впереди, за поворотом, кто-то кричал на незнакомом языке, и эхо множило этот крик, разнося по ущелью.
Он проснулся в холодном поту в пять утра, за минуту до того, как радиоточка на стене ожила и запела гимн Советского Союза.
Юра сел на диване, свесив босые ноги на холодный пол. За окном все еще было темно. В кухне уже гремела посудой мать — собирала отцу завтрак перед сменой. Пахло яичницей и растворимым кофе «Пеле» — дефицитным, купленным по случаю в буфете райкома.
Он встал, подошел к подоконнику и взял в руки модель «МиГа». Пластик был холодным и гладким. Юра провел пальцем по крылу, по красным звездам на фюзеляже.
— Я вырасту и пойду в армию, — сказал он тихо, обращаясь то ли к самолетику, то ли к собственному отражению в темном стекле. — Я буду десантником. Или летчиком. И полечу туда. Помогать.
Он еще не знал, что «помогать» ему придется совсем по-другому. И что вернется он оттуда не на самолете, а в самолете. В цинковом гробу, который называют «груз двести».
Но это будет потом. Через много лет.
А пока — декабрь семьдесят девятого. Утро. Радио поет гимн. Мать гремит сковородкой на кухне. Впереди школа, контрольная по алгебре и сбор макулатуры.
Впереди — целая жизнь.
Глава 3. Заявление
В коридоре военкомата пахло хлоркой, сапожным кремом и казенной бумагой. Этот запах — терпкий, с примесью сырости от недавно вымытых полов — навсегда врезался Юре в память. Даже много лет спустя, стоило ему уловить где-нибудь сочетание гуталина и дешевого мыла, как перед глазами вставал этот длинный коридор с облупившейся масляной краской на стенах и рядом обитых дерматином дверей.
Юра сидел на жестком деревянном стуле у кабинета номер восемь. Стул был привинчен к полу железной скобой — видимо, чтобы не украли или не швыряли в окно отчаянные призывники. Такие же стулья, все до одного привинченные, тянулись вдоль всей стены, и на них сидели такие же, как он, парни семнадцати-восемнадцати лет. Кто-то нервно теребил в руках паспорт в серой обложке. Кто-то тупо смотрел в пол, изучая трещины в линолеуме. Кто-то, наоборот, браво улыбался, демонстрируя готовность «служить Советскому Союзу» прямо сейчас, сию минуту.
Юра относился к последним.
Ему только-только исполнилось семнадцать. Семнадцатого марта, в день, когда снег уже осел и почернел, а с крыш закапало, мать испекла торт «Наполеон» и позвала родственников. Торт удался — слоеное тесто, пропитанное заварным кремом, рассыпалось хрустящими крошками на скатерти. Отец подарил часы «Полет» на кожаном ремешке, сказав: «Мужские. Настоящие. Носи». Юра надел их и почти не снимал, даже спал с ними, чувствуя, как тикает на запястье механизм — живой, теплый.