Михаил Окользин – Ветеран (страница 2)

Юра сел на свое место у окна. Он машинально вытер ложку о край скатерти, как учил отец, и зачерпнул горячую жидкость. Фрикаделька оказалась плотной, с хлебом пополам, но вкусной. Он жевал, глядя в окно.

За окном, за сеткой от комаров, догорал июльский день. Сосны отбрасывали длинные синие тени. Где-то там, за пределами лагеря, за пределами Подмосковья, простиралась огромная страна. Одна шестая часть суши. От Бреста до Владивостока. И где-то там, далеко-далеко, в горах, о которых Юра только читал в учебнике географии, советские солдаты уже несли свою службу.

Он не знал тогда, что это за горы. Он не знал, что такое «Афганистан». По телевизору об этом почти не говорили, а если и говорили, то скупыми, обтекаемыми фразами об «интернациональном долге» и «помощи братскому народу». Для десятилетнего мальчика, выросшего на фильмах про Чапаева и пионеров-героев, война все еще была местом подвига, а не местом смерти.

Суп кончился. Принесли компот — водянистый, но сладкий, с разваренными черносливинами на дне. Юра выловил чернослив ложкой, съел и аккуратно положил косточку на край тарелки.

— Завьялов, после тихого часа общий сбор у костра, — сказала Галина Петровна, проходя мимо. — Будем слушать радио. Передачу про героев-пограничников. Ты же такое любишь.

— Конечно, Галина Петровна, — кивнул Юра. — Я приду.

Он еще не знал, что через три с половиной года, в день своего семнадцатилетия, он будет стоять в военкомате и писать заявление с просьбой отправить его именно туда — в те самые горы, о которых сейчас даже не догадывался. И что вернется он оттуда совсем другим человеком.

Но это будет потом.

А пока — июль 1979-го. Пионерлагерь «Салют». Суп с фрикадельками. Компот из сухофруктов. И белый след от самолета в высоком июльском небе.

Завтра будет новый день, и будет новая игра в войну. И Юра Завьялов снова будет побеждать.

Глава 2. Голос из телевизора

Декабрь 1979 года. Москва, район Кунцево, квартира Завьяловых.

Зима в тот год легла рано и зло. Уже в середине ноября ударили морозы, сковав лужи во дворах серым потрескавшимся льдом, а к началу декабря сугробы под окнами выросли до подоконников первого этажа. Дворники в оранжевых жилетах поверх ватников скребли тротуары широкими фанерными лопатами, счищая снег до асфальта, но к вечеру все заметало снова — поземка гуляла между панельными девятиэтажками, завывая в щелях балконных дверей.

В квартире Завьяловых было тепло. Даже жарко. Батареи центрального отопления шпарили так, что к ним невозможно было прикоснуться, и мать, Лидия Петровна, постоянно держала на подоконнике в кухне трехлитровую банку с водой — для увлажнения воздуха. Вода в банке за ночь покрывалась тонкой корочкой известкового налета, который приходилось счищать ножом.

Юра сидел на полу в большой комнате, поджав под себя ноги по-турецки, и собирал модель самолета. Это был подарок отца на день рождения, привезенный из командировки в ГДР — пластиковый «МиГ-21» в масштабе один к сорока восьми, с декалями, имитирующими опознавательные знаки ВВС СССР. Модель была восточногерманская, VEB Plasticart, с инструкцией на немецком, которую Юра не понимал, но картинки были достаточно подробными. Он уже приклеил крылья к фюзеляжу и теперь, высунув кончик языка от усердия, пытался закрепить крошечное шасси.

Пахло ацетоном от клея «Марс» в стеклянном пузырьке с жестяной крышечкой-кисточкой. Мать ворчала, что он провоняет всю квартиру химией, но Юра накрыл колени газетой и работал аккуратно, стараясь не капать на палас.

Палас был новый, синтетический, с высоким ворсом, бордовый с желтыми разводами — предмет особой гордости Лидии Петровны. Она купила его по блату в универмаге «Москва» на Ленинском проспекте, отстояв четырехчасовую очередь, и теперь тряслась над ним, как над хрусталем. Ходить по паласу в уличной обуви категорически запрещалось, а гостям полагалось разуваться в коридоре и надевать войлочные тапки, которые мать предусмотрительно держала в тумбочке стопкой из пяти пар разных размеров.

За окном, за двойными рамами с проложенной между ними ватой и елочными игрушками (мать еще в ноябре «утеплила» окна по-старинке), сгущались декабрьские сумерки. Фонари во дворе уже зажглись, их желтый свет размывался в морозной дымке. Редкие прохожие спешили от автобусной остановки к подъездам, втянув головы в поднятые воротники пальто. Двор был пуст, только стайка пацанов постарше курила за трансформаторной будкой, пряча огоньки сигарет в рукава.

В большой комнате работал телевизор — черно-белый «Рубин-106» на тонких ножках, стоящий на специальной тумбочке с кружевной салфеткой. Салфетку связала бабушка еще до войны, и она пережила эвакуацию, переезды и трех генсеков. Телевизор показывал фигурное катание — пары кружились под вальс, и комментатор Лариса Латынина что-то говорила про обязательную программу. Звук был убавлен почти до нуля, чтобы не мешать Юре сосредоточиться.

В соседней комнате, которую все называли «спальней», хотя там стоял еще и отцовский письменный стол, работало радио. Трансляционная точка — черная карболитовая тарелка на стене, из которой с шести утра до полуночи лился голос диктора. Сейчас передавали «Театр у микрофона», какую-то постановку Островского. Юра не вслушивался.

Отец, Сергей Николаевич Завьялов, сидел за кухонным столом и читал «Правду». Он всегда читал газету именно на кухне, подперев голову левой рукой и помешивая ложечкой чай в граненом стакане с подстаканником. Подстаканник был мельхиоровый, с выгравированной надписью «За отличную службу» и танком Т-34. Отец привез его из Чехословакии в шестьдесят восьмом, когда их часть входила в Прагу. Об этом в семье говорили мало и вполголоса, но Юра знал, что отец там «наводил порядок».

Сергей Николаевич был мужчиной крупным, с тяжелыми руками, привыкшими к гаечному ключу и рукоятке пистолета. Он работал на ЗИЛе, в инструментальном цехе, но каждый вечер, приходя домой, первым делом мыл руки с мылом и щеткой, оттирая въевшуюся в поры металлическую пыль, и только потом садился ужинать. От него всегда пахло машинным маслом, табаком и чем-то еще — тем самым запахом человека, который привык, что его слушаются.

— Слышь, мать, — сказал он, не отрываясь от газеты. — Тут пишут, что в Афганистане опять что-то неспокойно.

Лидия Петровна, стоявшая у плиты и помешивавшая в кастрюле картофельный суп, обернулась. В руке у нее был половник, с которого капало на выложенный белым кафелем пол. Кафель был старый, еще с тех времен, когда дом только построили, местами треснувший, но мать каждую субботу драила его с содой до скрипа.

— А нам-то что? — спросила она с легким раздражением. — Афганистан — он далеко. Ты лучше скажи, когда за картошкой на рынок поедешь? В государственном одна гниль, а в «Овощах» на Усачевке, говорят, нормальную привезли, по рубль двадцать.

Отец хмыкнул, перевернул страницу. Газета была сложена пополам, и на сгибе уже проступила маслянистая полоса от его пальцев.

— Далеко — не далеко, а наши туда, похоже, всерьез влезли. Советники, то да се... Вон, Тараканов из военного отдела райкома говорил, что эскадрилью транспортников перебросили в Туркестанский округ.

Юра, услышав слово «эскадрилья», поднял голову от модели. Самолет в его руках уже обрел очертания — стремительный, с треугольным крылом и острым носом воздухозаборника.

— Пап, а что такое Туркестанский округ? — спросил он.

Отец отложил газету и посмотрел на сына поверх очков. Очки он носил только дома, стесняясь их на людях, и они придавали его грубоватому лицу неожиданное выражение усталой интеллигентности.

— Это Средняя Азия, сынок. Узбекистан, Таджикистан, Туркмения. Граница с Афганистаном там. Пески, горы, жара. Не то что у нас.

Юра попытался представить пески и горы. У него получалось плохо. Он видел Среднюю Азию только в киножурнале «Новости дня» перед сеансом в кинотеатре — хлопковые поля, улыбающиеся колхозники в тюбетейках и верблюды на фоне минаретов. Война с этим никак не вязалась.

— А наши там зачем? — продолжал допытываться он.

Отец снял очки, протер их краем скатерти и вздохнул.

— Интернациональный долг, Юра. Помогаем братскому афганскому народу строить социализм. Там революция у них, понимаешь? Народно-демократическая партия к власти пришла, а реакционные элементы, баи всякие да муллы, им мешают. Вот наши и... консультируют.

Он произнес это так, будто читал передовицу «Правды». Юра кивнул, хотя понял далеко не все. Слова «интернациональный долг» звучали красиво и весомо, как названия орденов на дедовском кителе.

Мать тем временем разлила суп по тарелкам. Тарелки были глубокие, фаянсовые, с синим цветочным ободком, из сервиза, купленного еще к свадьбе. Она поставила одну перед отцом, другую перед Юрой, предварительно сдвинув в сторону его модель и строго-настрого приказав вымыть руки.

Юра послушно пошел в ванную.

Ванная комната в их квартире была крошечной, совмещенной, с газовой колонкой, которая зажигалась с характерным хлопком и гудела, как реактивный двигатель. На полочке над раковиной стоял стакан с зубными щетками, мыльница с хозяйственным мылом и жестяная банка зубного порошка «Мятный». Зеркало над раковиной было старым, с облупившейся амальгамой по краям, и отражало Юрино лицо как-то кривовато, искажая черты.