Михаил Окользин – Право На Закат (страница 3)
— Я не знаю... — прошептала она. — А если мне станет плохо?
— Я возьму аптечку, — серьёзно сказал Антон. — И ещё у меня есть это.
Он достал из кармана бутылку портвейна. Дешёвого, «три топора», с бурой этикеткой.
— Это для храбрости. И для согрева.
Катя посмотрела на бутылку, потом на Антона, потом снова на бутылку. В её голове пронеслась целая жизнь. Вереница серых дней, правильных поступков, неслучившихся свиданий. Страх. Бесконечный страх, который она впитывала с молоком матери: «Не ходи туда, не делай этого, это опасно». И к чему привела эта осторожность? К больничной койке в двадцать два года.
Она вдруг рассмеялась. Смех был тихий, но искренний.
— Хорошо, — сказала она. — Я согласна. В час ночи. Где встречаемся?
— У лестницы черного хода. Там замок сломан, я уже проверил.
Он улыбнулся. У него была хорошая улыбка: открытая, мальчишеская, контрастирующая с его грубоватой внешностью.
— Только оденься теплее. Ноябрь всё-таки, — добавил он и исчез за дверью так же быстро, как появился.
Весь день прошёл как в тумане. Катя машинально обедала больничным супом-пюре, машинально отвечала на вопросы врача во время обхода. Она думала только о предстоящей ночи.
Вечером, когда в палате выключили свет и только лампа за дверью бросала тусклый прямоугольник на пол, она достала из тумбочки открытку. Посмотрела на пальмы, на бирюзовую воду, на белый пароходик на горизонте.
— Я сделаю это, — прошептала она открытке. — Я увижу море. Обещаю. Даже если это будет последнее, что я сделаю в жизни.
За стеной, в седьмой палате, Антон лежал на койке и смотрел в потолок. Он тоже думал. О девушке с серыми глазами, которая собирает мух и пишет дневник на обрывках кардиограмм. О том, что, возможно, умирать будет не так тоскливо, если рядом есть кто-то, кто понимает.
В час ночи всё должно было начаться.
Глава 3. Ночь, когда луна была нашей
Соседи по палате — дед с пневмонией и мужик неопределённого возраста с перевязанным горлом — давно спали. Дед храпел с присвистом, мужик постанывал во сне. За окном моросил мелкий, противный ноябрьский дождь. Антон смотрел на стрелки своих дешёвых командирских часов, доставшихся ещё от отца. Половина первого. Ещё полчаса.
Он сел на кровати и проверил свой «тревожный набор». Из-под матраса он достал небольшой брезентовый вещмешок — армейский, видавший виды, с выцветшей звездой на клапане. Туда уже были уложены: бутылка портвейна «три топора», пачка «Беломора», коробок спичек, украденный из ординаторской пузырёк с перекисью водорода, бинт и горсть мятных леденцов от кашля — единственное лакомство, которое водилось в больничном буфете. И ещё — старый складной нож с потёртой рукоятью. Просто так, на всякий случай.
Он натянул поверх пижамы свитер грубой вязки — серый, с протёртыми локтями, который мать связала ему ещё до того, как ушла из семьи. Свитер кололся, но грел отлично. Сверху — больничный халат. На ноги — растоптанные кроссовки. Вид, конечно, тот ещё. Но выбирать не приходилось.
Без одной минуты час он бесшумно выскользнул в коридор. Лампы дневного света были притушены, только дежурный светильник горел над постом медсестры. Пост был пуст. Антон знал: Зинаида Петровна в это время обычно дремлет в ординаторской, накрывшись старым ватным одеялом. Он на цыпочках прошёл мимо, стараясь не наступать на скрипучие половицы.
Катя уже ждала его у лестницы чёрного хода. Она стояла, прислонившись к стене, и была похожа на привидение в своём бледно-голубом больничном халате, накинутом поверх пижамы. Волосы она распустила, и теперь они мягкими волнами спадали на плечи. В руках она держала старенькое драповое пальто — видимо, единственную тёплую вещь, которую ей привезли из дома.
— Тихо, — прошептал Антон вместо приветствия. — Зинаида только что проверяла. Сейчас спит. У нас есть часа три, не больше.
Катя кивнула. В полутьме её глаза казались огромными, почти чёрными.
— Я боюсь, — призналась она шёпотом. — Но это хороший страх. Живой.
Антон толкнул дверь чёрного хода. Та подалась с тяжёлым, ржавым скрипом. Он поморщился — слишком громко. Но за дверью было тихо. Только шум дождя и далёкий лай собак.
Они спустились по бетонной лестнице, пахнущей сыростью и кошками. Внизу была ещё одна дверь — железная, с навесным замком. Но замок был сломан. Антон ещё днём разведал: кто-то из санитаров сбил дужку, чтобы выходить покурить, не обходя проходную. Он потянул дверь на себя, и в лицо ударил сырой, холодный ветер.
— Пошли, — он взял Катю за руку. Её пальцы были ледяными.
Дыра в больничном заборе обнаружилась там, где Антон и ожидал: за старым моргом, в углу, где сетка-рабица отошла от столба. Кто-то уже протоптал здесь тропинку. Антон придержал проволоку, пропуская Катю. Она пролезла, зацепившись рукавом, тихо ойкнула, но тут же выпрямилась.
— Всё. Мы снаружи, — выдохнула она, оглядываясь. — Как странно. Я уже забыла, как пахнет улица.
— Как она пахнет? — спросил Антон, выбираясь следом.
— Бензином. Мокрой листвой. Свободой.
Они стояли на пустыре за больницей. Впереди темнели остовы недостроенного жилого комплекса — бетонные коробки с чёрными провалами окон. Стройка была заморожена: девяностые, денег нет, техника стоит. Только ветер гулял в пустых проёмах. За стройкой начинался старый парк, а за парком — город.
Антон достал из вещмешка бутылку портвейна.
— Ну что? За удачу?
— За удачу, — согласилась Катя.
Он свинтил пробку. Портвейн пахнул спиртом и виноградным соком. Катя сделала глоток и закашлялась.
— Гадость какая! — прошептала она, вытирая губы.
— Зато греет, — Антон тоже приложился к бутылке. — И мозги отключает. А нам сейчас полезно мозги отключить.
Они двинулись через пустырь. Ноги вязли в глине, кроссовки моментально промокли. Антон шёл первым, Катя — следом, стараясь ступать точно в его следы. Дождь то усиливался, то стихал, превращая всё вокруг в размытую акварель. Огни далёких фонарей дрожали в лужах.
— Расскажи что-нибудь, — попросила Катя, когда они перелезали через груду бетонных блоков. — Что-нибудь, не связанное с больницей.
— Что рассказать? — Антон помог ей спуститься. Она была лёгкой, почти невесомой. От неё пахло валерьянкой и ещё чем-то, едва уловимым — может быть, мылом.
— Самое счастливое воспоминание.
Антон задумался. Они вошли в парк. Деревья стояли голые, мокрые, их ветви сплетались над головой, образуя подобие тоннеля. Под ногами шуршали прелые листья.
— Лет десять назад, — начал он, — мы с батей ездили на рыбалку. На Оку. У него тогда ещё был мотоцикл «Урал» с коляской. Знаешь, такой, военный? Мы грузили в коляску снасти, удочки, котелок, и ехали на целый день. Батя сажал меня в коляску. Ветер в лицо, мошкара в зубах. Я чувствовал себя танкистом. Или лётчиком. Мы ставили палатку, жгли костёр, варили уху из плотвы. Батя пел песни под гитару — у него голос был... хриплый такой, но душевный. «Ой, мороз-мороз» и ещё «Степь да степь кругом».
— А мама? — тихо спросила Катя. — Она с вами ездила?
Антон помрачнел.
— Мама ушла, когда мне было двенадцать. Просто собрала чемодан и сказала: «Я больше не могу». Батя после этого запил на полгода, а потом зашился. И больше ни капли. Но мотоцикл продал — долги отдавать.
Они помолчали. Парк кончился, начались улочки частного сектора. Покосившиеся заборы, тёмные окна, цепные псы в будках, бряцающие цепями при каждом шаге.
— А ты? — спросил Антон. — Твоё самое счастливое воспоминание?
— У меня их мало, — Катя усмехнулась. — Я, знаешь, всю жизнь была правильной девочкой. Школа — дом, дом — школа. Мама меня берегла. От всего. От мальчиков, от плохих компаний, от ошибок. Я даже на дискотеку ни разу не ходила. Представляешь? В двадцать два года — ни разу не танцевала с парнем.
— Ни разу? — Антон остановился и посмотрел на неё с искренним изумлением. — Совсем?
— Совсем. Мама говорила: «Танцы — это разврат. Будут руки распускать». Я верила. Я вообще многим верила. Думала, жизнь длинная, всё успеется. Институт закончу, потом работа, потом... — она махнула рукой. — Не успелось.
— Мы это исправим, — твёрдо сказал Антон. — Я тебе обещаю. Ты потанцуешь. И не просто потанцуешь, а так, чтобы все ахнули.
Они вышли к небольшому скверу с детской площадкой. Посреди площадки стояла карусель — старая, советская, с облупившейся краской и деревянными сиденьями. Антон подошёл и толкнул её. Карусель заскрипела, но повернулась.
— Садись, — сказал он. — Прокатимся.
— Мы же взрослые люди, — Катя неуверенно улыбнулась. — И дождь.
— Плевать на дождь. Садись.
Она села на деревянное сиденье, вцепившись в ржавые поручни. Антон раскрутил карусель. Сначала медленно, потом всё быстрее. Катя взвизгнула — не от страха, а от неожиданности. Ветер хлестал её по лицу, волосы взметнулись, халат развевался. Она смеялась. Громко, заливисто, как не смеялась уже много месяцев.
— Ещё! — крикнула она. — Давай ещё!
Антон крутил, пока руки не заболели. Потом карусель остановилась. Катя, шатаясь, слезла с сиденья. Щёки раскраснелись, глаза сияли.