Михаил Окользин – Право На Закат (страница 5)

Они спустились с крыши и быстро пошли к больнице. Обратный путь был проще: они уже знали дорогу. Та же дыра в заборе, та же дверь чёрного хода. В коридоре было тихо. Антон проводил Катю до дверей женской палаты.

— До завтра? — спросила она.

— До завтра, — он улыбнулся. — Иди, пока никто не проснулся.

Она скользнула в палату. Антон постоял несколько секунд, глядя на закрытую дверь, и пошёл к себе. В груди что-то пело. Он не понимал, что это. Может быть, предчувствие любви. Может быть, сама жизнь, которая на прощание решила сделать ему подарок.

Он лёг на койку, не раздеваясь. Часы показывали начало шестого. Через час подъём. Он закрыл глаза и увидел море. То самое. Бесконечное. Свободное. И чайку, летящую над водой.

Глава 4. Ртуть и вода

Утро после их ночного побега наступило серое, тяжёлое, словно сам мир не одобрял того, что произошло. Небо за окнами больницы затянуло низкими облаками, и они висели так низко, что, казалось, цеплялись за верхушки голых деревьев. Моросил дождь — мелкий, противный, какой бывает только в ноябре, когда зима ещё не наступила, а осень уже выдохлась.

Антон проснулся от тычка в плечо. Над ним стояла Зинаида Петровна с градусником в руке. Её лицо выражало крайнюю степень подозрения.

— Брест, — сказала она ледяным тоном, — ты почему спишь в одежде? И кроссовки грязные. Ты что, гулял ночью?

Антон открыл глаза и посмотрел на неё мутным взором. В голове гудело после ночных приключений и портвейна. Но действовать надо было быстро. Врать он умел виртуозно — жизнь научила.

— Зинаида Петровна, — сказал он хриплым голосом, — мне ночью плохо стало. Голова раскалывалась. Я вставал, ходил по коридору, может, задремал где-то, не помню. Вы же знаете, у меня опухоль. Провалы в памяти.

Он говорил это так искренне, так обречённо, что медсестра на мгновение смягчилась. Она вздохнула и сунула ему градусник.

— Ладно. Но если узнаю, что ты опять курил в палате или шатался где не положено, — будешь у меня на уколах три раза в день. Понял?

— Понял, — Антон покорно взял градусник в рот.

Когда Зинаида Петровна ушла, он сел на кровати и посмотрел в окно. За мутным стеклом маячил всё тот же больничный пейзаж: облупленный забор, мусорный контейнер, чахлые кусты. Но сегодня этот вид почему-то казался ему невыносимым. Словно той ночью, там, на крыше, он увидел что-то настоящее, живое — и теперь возвращаться в серую клетку было нестерпимо.

Он думал о Кате. О том, как она спала в его объятиях в той тёмной будке. О том, как дрожала от холода и страха, но не плакала. О том, как смотрела на рассвет, и в её глазах отражалось золото. Он думал и понимал, что не может больше просто лежать и ждать смерти. Ни он, ни она. Они должны уехать. По-настоящему. Не на одну ночь, а навсегда.

Весь день Антон был сам не свой. Он почти не разговаривал с соседями по палате, вяло ковырял больничный обед — перловый суп и котлету, похожую на подмётку, — и ждал вечера. Ему нужно было увидеть Катю. Но так, чтобы никто не заподозрил.

Случай представился после ужина. В коридоре было шумно: привезли нового больного, санитары суетились, медсёстры бегали с капельницами. Антон выскользнул в коридор и дошёл до женского отделения. Ему повезло: Катя сидела на стуле у окна, закутанная в своё драповое пальто, и читала какую-то книгу. Увидев Антона, она отложила книгу и улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у него внутри всё переворачивалось.

— Как ты? — спросил он, садясь на соседний стул.

— Устала, — призналась она. — Но это приятная усталость. Как после долгой прогулки. Баба Нюра меня чуть не выдала: проснулась среди ночи и спрашивает — «Ты где была, дочка?». Пришлось соврать, что в туалет ходила.

— А я сегодня Зинаиде мозги запудрил. Сказал, что у меня провалы в памяти из-за опухоли.

— И она поверила?

— Представь себе, да. Люди вообще охотно верят в чужие болезни. Это когда ты здоровый — все думают, что ты симулируешь. А когда у тебя бумажка с диагнозом — любой бред схавают.

Катя усмехнулась, но улыбка быстро погасла. Она посмотрела в окно, где уже сгущались сумерки.

— Антон, — сказала она тихо. — Я всё думаю о том, что ты сказал. На крыше. Что мы поедем к морю. Ты правда это серьёзно?

Антон помолчал. Он понимал, что сейчас — тот самый момент, когда слова становятся судьбой. Скажи он «нет» — и всё останется просто красивой ночной прогулкой. Скажи «да» — и обратного пути не будет.

— Серьёзно, — сказал он. — Более чем. Я думал об этом весь день. Мы не должны умирать здесь, в этих вонючих палатах, под звуки чужого храпа и писк капельниц. Это неправильно. Мы должны... — он запнулся, подбирая нужные слова, — мы должны хотя бы попробовать. Понимаешь? Хотя бы попытаться доехать. Пусть мы не доедем. Пусть нас поймают. Пусть что угодно. Но попробовать мы обязаны. Потому что если мы этого не сделаем...

— То будем жалеть всю оставшуюся жизнь, — закончила за него Катя. — Пусть даже она продлится всего месяц.

— Или неделю.

— Или день.

Они посмотрели друг на друга. В этот момент между ними пробежал тот самый электрический разряд, который меняет всё. Это не было любовью с первого взгляда — то, что случилось на лестнице. Это было другое. Это было решение. Два человека, стоящие на краю пропасти, сказали друг другу: «Давай прыгнем вместе».

— Когда? — спросила Катя.

— Сегодня, — ответил Антон. — Завтра приезжает главврач из области, будет проверка. В суматохе нас хватятся не сразу. У нас будет фора — часов двенадцать, может быть, сутки. За это время можно уехать далеко.

— Но как? У нас нет машины. У нас вообще ничего нет.

— Я что-нибудь придумаю. Встречаемся в том же месте, в час ночи. Только теперь не на прогулку. Бери всё, что тебе дорого. Обратно мы не вернёмся.

Катя кивнула. Она не колебалась ни секунды. Антон увидел в её глазах тот же огонь, который горел в нём самом, — огонь отчаянной, последней, смертельной свободы.

Вечером, когда в палатах выключили свет, Антон начал готовиться. Он собрал свой армейский вещмешок. На этот раз к портвейну и бинтам добавились более серьёзные вещи: все наличные деньги, которые у него были (немного, рублей триста смятыми купюрами), запасная пара носков, фляжка с водой, кусок хлеба, украденный с ужина. И главное — документы. Паспорт. Медицинский полис. Справка об инвалидности. Всё, что могло пригодиться в долгой дороге.

Он достал из тумбочки свой старый складной нож и сунул его в карман. Потом подумал и прихватил ещё и опасную бритву, которую хранил под матрасом. Не для нападения — для дела. Мало ли что может случиться.

Когда час настал, он уже ждал у чёрного хода. Катя пришла через минуту. На ней было то же драповое пальто, на плече — маленький рюкзачок. В руках — полиэтиленовый пакет с чем-то мягким.

— Это всё? — спросил Антон.

— Всё. Больше у меня ничего нет.

Они прошли тем же путём: чёрная лестница, дыра в заборе, пустырь. Ночь была темнее вчерашней — луна спряталась за облаками. Моросил всё тот же противный дождь. Антон освещал путь фонариком-брелоком.

— У меня есть план, — сказал он, когда они вышли к больничной парковке. — Смотри.

На парковке стояло несколько машин: два «Москвича», раздолбанный УАЗик («буханка») и одна тёмно-вишнёвая «девятка» с тонированными стёклами. Антон заметил её ещё днём, когда его водили на процедуры. «Девятка» появилась здесь сегодня вечером. Хозяин — какой-то браток в малиновом пиджаке — приехал навещать родственника и, видимо, задержался. Антон видел, как он заходил в отделение травматологии.

— Мы что, угоняем машину? — Катя расширила глаза. — Антон, это же статья!

— Статья, — согласился он. — Но нам-то что? Мы же смертники. Нас даже судить не успеют.

— Это неправильно.

— А умирать в двадцать два года, не увидев моря, — правильно? Катя, послушай. Я не вор. Я никогда в жизни не брал чужого, кроме яблок в соседском саду в детстве. Но сейчас... сейчас у нас нет выбора. Мы вернём машину. Или деньги за неё. Когда-нибудь.

Катя молчала. Потом кивнула.

— Что я должна делать?

— Стой на стрёме. Если кто-то пойдёт — свистни. Только тихо.

Антон подошёл к «девятке». Сердце колотилось как бешеное. Он никогда не угонял машин — только смотрел, как это делают пацаны в его районе. Но теорию знал. Он достал складной нож и аккуратно просунул лезвие между стеклом и резиновым уплотнителем водительской двери. Стекло было закрыто не до конца — повезло. Он нашарил кнопку блокировки, нажал. Замок щёлкнул. Дверь открылась.

В салоне пахло табаком и дешёвым мужским одеколоном. На сиденье валялась кассета группы «Ласковый май». Антон скользнул на водительское место и наклонился под руль. Нужно было замкнуть провода зажигания. Руки дрожали. Он сделал несколько глубоких вдохов и начал действовать. Ножом зачистил изоляцию. Нашёл нужные контакты. Соединил.

Двигатель зарычал, ожил. Антон выдохнул и быстро открыл пассажирскую дверь.

— Садись!

Катя запрыгнула в салон. Антон нажал на газ, и «девятка», взвизгнув шинами по мокрому асфальту, рванулась с парковки. В зеркале заднего вида он видел, как в окнах больницы загорелся свет — кто-то услышал шум. Но было поздно. Они уже выезжали за ворота.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.