Михаил Окользин – Право На Закат (страница 4)

— Голова кружится, — сказала она, хватаясь за Антона.

— Это от шампанского, — пошутил он, хотя портвейн был давно допит.

Они пошли дальше, вглубь частного сектора. Разговор перекинулся на мечты. Катя рассказывала, как в детстве хотела стать балериной, но мать сказала: «Ноги кривые». Антон — как мечтал стать капитаном дальнего плавания, но дальше Оки не уплыл.

— Я бы хотела съесть персик, — вдруг сказала Катя. — Не из банки, не из магазина. А прямо с дерева. Чтобы сок тёк по подбородку и был тёплый от солнца.

— Искупаться в море, — подхватил Антон. — Я, знаешь, тоже моря не видел. Всё как-то не до того было. То учёба, то армия, то деньги зарабатывал. А теперь, выходит, и не увижу.

— Увидишь, — сказала Катя. — Мы увидим.

Он посмотрел на неё. Она была серьезна.

— Ты правда веришь?

— Я верю.

Они миновали ещё одну улицу и вышли к заброшенному складу. Высокий кирпичный забор, поверху — битое стекло. Ворота приоткрыты. Антон заглянул внутрь: пустой двор, заросший бурьяном, какие-то контейнеры, горы строительного мусора. Идеальное место для приключений.

— Давай зайдём? — предложил он. — Посмотрим, что там.

— Мне страшно, — Катя сжала его руку.

— Не бойся. Я с тобой.

Они протиснулись в щель ворот. На складе было темно и жутковато. Где-то капала вода. Ветер завывал в пустых проёмах. Антон включил маленький фонарик-брелок, висевший на связке ключей. Луч выхватил из темноты горы битого кирпича и ржавые бочки.

И вдруг — звук. Сначала тихий, потом всё громче. Рычание. Низкое, утробное, от которого волосы встают дыбом.

— Антон... — прошептала Катя. — Что это?

Луч фонаря метнулся в сторону звука. Из-за контейнера вышла собака. Огромная. Лохматая. Не овчарка, а какой-то чёрный волкодав неведомой породы. Глаза горели зелёным огнём в темноте. Собака не лаяла — она рычала, и рык этот шёл откуда-то из глубин её мощной груди. С оскаленной пасти капала слюна. Цепи на ней не было.

— Бежим! — крикнул Антон.

Он схватил Катю за руку, и они побежали. Не к воротам — собака отрезала путь к выходу. Они бежали вглубь склада, перепрыгивая через кучи мусора, оскальзываясь на мокром кирпиче. Собака неслась за ними, её когти стучали по бетону. Лай оглушал, отражался от стен.

— Сюда! — Антон рванул Катю за какой-то ржавый станок. Собака пролетела мимо, развернулась и снова бросилась. Антон успел схватить с земли обломок доски и выставил перед собой. Пёс вцепился в доску зубами. Хруст дерева. Рычание. Антон с трудом удерживал этот импровизированный щит, чувствуя, как трясутся руки.

— Антон! — закричала Катя.

— Беги! Вон туда, в будку! — он кивнул на трансформаторную будку в углу двора. — Я за тобой!

Катя рванулась. Антон изо всех сил оттолкнул собаку доской. Та, потеряв равновесие, заскулила на мгновение, но тут же снова изготовилась к прыжку. Антон не стал ждать. Он побежал за Катей, петляя, как заяц, между контейнерами.

Трансформаторная будка была открыта. Дверь болталась на одной петле. Катя уже была внутри. Антон влетел следом и захлопнул дверь, навалившись на неё плечом. Снаружи раздался страшный удар — собака всем телом врезалась в дверь. Ещё удар. Лай перешёл в захлёбывающийся визг. Дверь задрожала, но выдержала.

Они стояли в полной темноте, прижавшись друг к другу. Дышали тяжело, как загнанные лошади. Сердца колотились так, что, казалось, их слышно даже сквозь грохот собачьих атак. В будке пахло ржавчиной и старой проводкой. Где-то над головой потрескивал трансформатор.

Собака ещё несколько раз ударилась в дверь, потом затихла. Слышно было только её дыхание — хриплое, влажное — и тихое рычание. Она не ушла. Она ждала.

— Ушла? — прошептала Катя, вжимаясь в плечо Антона.

— Нет, — так же шёпотом ответил он. — Ждёт. Умная, зараза.

Он нащупал в темноте её руку. Пальцы были ледяными. Катя дрожала всем телом — то ли от холода, то ли от страха.

— Ты как? — спросил Антон.

— Живая, — выдохнула она. — Благодаря тебе.

— Я чуть в штаны не наложил, если честно, — признался Антон.

И тут Катя рассмеялась. Нервно, истерично, но смех был заразительным. Антон тоже начал смеяться. Они стояли в тёмной, вонючей будке, осаждённые чудовищным псом, и хохотали до слёз. Смех — это тоже оружие. Он прогоняет страх лучше любого портвейна.

— Господи, — Катя вытирала слёзы. — Мы же сумасшедшие. Полные психи. Зачем мы вообще сюда полезли?

— За приключениями, — Антон всё ещё улыбался. — Ты же хотела приключений. Вот они.

— Я хотела на море, а не в собачий плен!

— Скоро будет море. А пока — сиди и не рыпайся.

Они замолчали. Собака снаружи вздохнула и, кажется, улеглась прямо у двери. Прошло пять минут. Десять. Пятнадцать. Холод пробирался под одежду. Катя начала дрожать сильнее. Антон снял свой халат и накинул ей на плечи.

— Не надо, ты же замёрзнешь, — запротестовала она.

— У меня свитер. И я вообще горячий парень, — он прижал её к себе. — Давай греться. Вдвоём теплее.

Катя не сопротивлялась. Она положила голову ему на плечо. От его свитера пахло табаком и больницей. Но под этим слоем был ещё какой-то запах — живой, мужской, тёплый. Так пах её отец, когда она была маленькой. Так пахнет безопасность.

— Расскажи мне о море, — попросила она тихо. — Только не про то, которое на открытках. А про настоящее. Каким ты его представляешь?

Антон долго молчал. Потом заговорил:

— Оно... бесконечное. Ты стоишь на берегу, и перед тобой — вода до самого горизонта. И понимаешь: там, дальше, нет ничего. Ни домов, ни больниц. Только вода и небо. И ты чувствуешь себя свободной. Понимаешь? По-настоящему свободной. Как птица.

— Как муха, которая выбилась из окна? — улыбнулась Катя.

— Как муха, — согласился он. — Только красивее. Как чайка.

— Чайка... — повторила она. — Я хочу быть чайкой. Чтобы лететь над водой. Чтобы ветер в крыльях.

Она закрыла глаза. Антон чувствовал, как её дыхание становится ровнее. Кажется, она задремала — прямо так, в его объятиях, в тёмной будке, осаждённой собакой. Он не двигался, боялся её потревожить. Пусть спит. Пусть хоть немного отдохнёт от боли.

Прошёл ещё час, а может, и больше — часы в будке не шли, время остановилось. Собака, разочарованная в охоте, наконец убралась восвояси. Антон услышал, как клацанье когтей удаляется, и осторожно выглянул наружу. Двор был пуст. Только ветер гонял обрывки бумаги и сухие листья.

— Катя, — он легонько потряс её за плечо. — Путь свободен. Просыпайся.

Она открыла глаза, непонимающе огляделась, потом вспомнила всё и улыбнулась.

— Мы выжили?

— Выжили. Пойдём. Скоро рассвет.

Они выбрались из будки и быстро, озираясь, пошли к воротам. Собаки не было. За воротами они вздохнули с облегчением. Небо на востоке уже начало сереть. Дождь кончился. Воздух был свежим и чистым.

— Давай на крышу, — вдруг сказал Антон. — Я знаю место.

Они вернулись в тот район, где стояли пятиэтажки. Антон привёл Катю к дому с открытым чердаком — видимо, знал его по прежней жизни. По скрипучей лестнице они поднялись на последний этаж, потом — на чердак, а оттуда — на крышу, через слуховое окно.

Крыша была плоской, покрытой рубероидом. Но вид с неё открывался потрясающий. Весь город лежал перед ними: тёмные массивы спальных районов, редкие огни, дымящие трубы ТЭЦ на горизонте. А на востоке уже разгоралась заря. Сначала — узкая полоска оранжевого. Потом — розовое зарево, разлившееся по всему небосводу. Облака окрасились в персиковый, сиреневый, золотой.

— Смотри, — прошептал Антон.

Катя смотрела, широко раскрыв глаза. Слёзы текли по её щекам, но она не замечала их.

— Это самое красивое, что я видела в жизни, — сказала она. — Спасибо тебе.

— Это ещё не море, — Антон обнял её за плечи. — Море будет в сто раз красивее. Обещаю.

— Мы правда туда поедем?

— Поедем. Завтра. Или послезавтра. Как только придумаем план.

Они стояли на крыше, пока солнце не поднялось над горизонтом. Город просыпался. Зашумели первые машины. Где-то залаяла собака — Катя вздрогнула, но тут же успокоилась. Это была другая собака. Далеко. Не опасная.

— Нам пора, — сказал Антон. — Скоро обход. Зинаида нас хватится.