Михаил Окользин – Медвежий Удел (страница 3)

Он выпрямился, огляделся. Вдохнул воздух. И на секунду его лицо изменилось — стало почти спокойным, почти живым.

Потом он повернулся и увидел ее.

Их взгляды встретились.

Вера почувствовала что-то странное — не узнавание, нет. Скорее, предчувствие. Как будто этот момент уже был где-то, когда-то. Как будто она его уже видела. Во сне, в книге, в прошлой жизни.

Она отогнала это чувство, выпрямилась, сказала сухо, как репетировала:

— Гордеева Вера Андреевна. А вы, надо полагать, егерь.

Он кивнул.

— Князев Антон. Егерь.

Фомич крякнул, сплюнул на землю и сказал:

— Ну вот и познакомились. Теперь давайте ужинать.

Ужинали в доме лесничего. Фомич разогрел на печке тушенку с гречкой, нарезал хлеб, поставил на стол банку соленых огурцов. Разлил по кружкам чай. Водку не предлагал — то ли не было, то ли проверял.

Ели молча. Вера искоса разглядывала Антона. У него были большие, грубые руки с обломанными ногтями. Он держал ложку аккуратно, почти нежно, словно боялся сломать. Ел медленно, тщательно пережевывая. На Веру не смотрел.

— Ты, Князев, с завтрашнего дня на Дальнем, — сказал Фомич, доедая. — Я тебя отвезу. Припасы на неделю. Лодка там есть, сеть. Рыбу лови, оленей паси. Браконьеров гоняй, если увидишь. И вот что: раз в неделю будешь приезжать сюда, на Центральный. Привозить Гордеевой продукты, забирать ее данные. Понял?

— Понял, — сказал Антон.

— А вы, Гордеева, работайте. Ваш барс, он где-то там, в горах, на востоке заповедника. Там тропы, фотоловушки поставите. Если что надо — говорите, но учтите, возможностей у нас мало. Вертолета нет, связи нет, электричества нет. Только печка, керосинка и собственные ноги.

— Я понимаю, — сказала Вера. — Я готова.

Фомич посмотрел на нее с легким уважением.

— Ну-ну. Посмотрим.

После ужина Вера вышла на крыльцо подышать. Небо было ясное, усыпанное звездами — такими яркими, каких она в Москве никогда не видела. Воздух был холодный, чистый, с легким привкусом дыма.

Скрипнула дверь. Вышел Антон. Остановился в двух шагах, тоже задрал голову к небу.

Молчали.

— Красиво, — сказала Вера, не зная, что еще сказать.

— Да, — ответил он. — В городе такого нет.

Снова молчание.

— Вы на войне были? — спросила она. И тут же пожалела. — Извините. Это не мое дело.

— Был, — сказал он ровно. — В Чечне. Год назад вернулся.

— Страшно?

Он помолчал. Потом ответил:

— Там — страшно. Здесь — по-другому страшно.

Она не стала переспрашивать. Что-то в его голосе говорило: не надо. Не сейчас. Может, никогда.

— Спокойной ночи, — сказала она и ушла в свой домик.

Он остался стоять на крыльце, глядя на звезды.

Глава 3. Дальний кордон

Дальний кордон находился в двадцати километрах от Центрального, если считать по прямой. По лесной тропе выходило все двадцать пять. По бездорожью, через бурелом и каменные россыпи — целая вечность.

Фомич выехал затемно. Антон сидел рядом, придерживая на коленях вещмешок и старый карабин «Тигр», который лесничий выдал ему для отпугивания браконьеров. Патронов дал десять штук — строго под отчет. «Больше не проси. Войны нет, стрелять не в кого. Только если медведь-шатун».

«Уазик» трясло и подбрасывало на корнях. Ветки хлестали по брезентовому верху. Антон смотрел в окно на проплывающий мимо лес и молчал. Фомич тоже молчал — то ли берег силы для руля, то ли просто не видел смысла в разговорах.

Часа через полтора лес расступился, и они выехали на берег озера. Оно было меньше того, что у Центрального кордона, но глубже и темнее. Вода стояла черная, неподвижная, как зеркало, в котором отражались серые скалы противоположного берега.

На пологом склоне, метрах в тридцати от воды, стояла изба. Сруб из потемневших от времени сосновых бревен, крыша крыта дранкой, одно окно смотрит на озеро. Рядом — покосившийся сарай, банька без трубы, мостки, уходящие в воду, и лодка-плоскодонка, вытащенная на берег.

— Приехали, — сказал Фомич, глуша мотор. — Твоя резиденция до сентября.

Антон выбрался из машины, размял ноги, огляделся. Место было дикое, глухое, оторванное от всего мира. Именно то, что он искал, сам того не зная.

Они с Фомичом выгрузили припасы: мешок гречки, мешок картошки, ящик тушенки, соль, сахар, чай, спички, керосин для лампы, пару буханок хлеба, рыболовные снасти. Все это перетащили в избу.

Внутри было чище, чем ожидал Антон. Кто-то, видимо, приглядывал за кордоном в его отсутствие. Печка-буржуйка посередине, стол, табурет, нары в углу, застеленные старым одеялом. На стене — пожелтевший плакат с правилами пожарной безопасности в лесу и отрывной календарь за 1991 год. Время здесь остановилось.

— Вода в озере, — сказал Фомич, обводя хозяйство рукой. — Пить можно, но лучше кипятить. Дрова под навесом. Сеть в лодке, весла там же. Если что срочное — ракетница на полке. Но учти: патрон к ней один. Попусту не жги.

— Ясно.

— Связи нет. До Центрального пешком полдня, если напрямик. Но напрямик не ходи — там болото. Иди по тропе вдоль озера, потом через перевал. Я тебе карту оставлю. Раз в неделю будешь приходить к Гордеевой. Приносить ей продукты, забирать записи. И сразу обратно. Не задерживаться.

— Почему?

Фомич посмотрел на него долгим взглядом.

— Потому что баба она городская, нервная. А ты мужик молодой, без бабы давно. Нечего вам вместе делать. Работайте — и все.

Антон пожал плечами. Спорить не хотелось.

Фомич еще раз обошел избу, проверил печку, потрогал дверные петли. Потом остановился у порога, сунул руку в карман и достал бутылку водки. Обычной, «Столичной», с красной этикеткой. Поставил на стол.

— Это не для пьянства, — сказал он строго. — Для сугрева. Если холодно будет, или промокнешь, или зверь близко подойдет — примешь сто грамм. Не больше. Я проверю.

Антон усмехнулся про себя. Проверит он. Как? По запаху через неделю?

— Понял.

— Ну, бывай тогда. — Фомич протянул руку. Антон пожал. Ладонь у лесничего была сухая, твердая, как дерево. — Если что случится — сам решай. Ты мужик взрослый. Но запомни: за Гордееву головой отвечаешь. Она здесь человек казенный, от Академии. Если с ней что — мне отвечать. А я отвечать не люблю.

Он развернулся, сел в «уазик», хлопнул дверцей. Мотор зарычал, машина дернулась и покатила обратно по тропе, оставляя за собой сизый выхлоп.

Антон остался один.

Тишина накрыла его не сразу. Сначала он слышал, как стихает шум двигателя, как потрескивают ветки, которые задел «уазик», как где-то далеко кричит птица. Потом звуки ушли, растворились, и осталась только тишина — глубокая, плотная, почти осязаемая.

Он стоял на берегу и слушал.

В городе тишины не было никогда. Даже ночью: шум машин, голоса соседей за стеной, музыка из чьего-то окна, шаги по лестнице, лифт, сирены. Здесь не было ничего. Только ветер в кронах сосен, только вода, бьющаяся о камни у берега, только его собственное дыхание.

Он вдохнул полной грудью. Воздух был холодный, влажный, пахнущий хвоей и прелыми листьями. Настоящий воздух. Не тот, что в городе — пропитанный бензином, табачным дымом и человеческим отчаянием.

Впервые за долгое время он почувствовал, что может дышать.

Он вернулся в избу, затопил печку, вскипятил чай. Сел на порог с кружкой в руках и смотрел, как солнце медленно опускается за скалы на том берегу. Вода из черной стала золотой, потом розовой, потом снова черной.

Он думал о Вере.

Она не выходила у него из головы с того момента, как он увидел ее на крыльце. Худенькая, в грубом свитере и резиновых сапогах, с темными волосами, собранными в небрежный хвост, и глазами, в которых читалось что-то очень знакомое. Он не сразу понял, что именно. А когда понял — удивился.

Она смотрела на мир так же, как он. Как человек, который уже потерял все, что можно потерять, и теперь просто живет по инерции. Не ждет ничего, не надеется, не боится. Просто существует.