Михаил Окользин – Медвежий Удел (страница 5)

— Гордеева.

— Да?

— Если медведь близко подойдет — не бегите. Стойте на месте, говорите громко. Он уйдет.

Она посмотрела на него серьезно.

— А если не уйдет?

— Тогда стреляйте в воздух. У вас есть чем?

— Нет. Только сигнальная ракетница.

Он снял с плеча карабин, проверил патрон, протянул ей.

— Возьмите. Здесь пять патронов. В воздух — один. Если не поможет — в землю перед ним. В зверя не стреляйте. Медведь здесь хозяин, не мы.

Она взяла карабин. Он был тяжелый, она чуть не уронила. Но удержала.

— А вы как же?

— У меня нож. И я умею ждать.

Он развернулся и пошел к тропе, не оглядываясь. Она стояла на крыльце, держала карабин и смотрела ему вслед, пока его фигура не растворилась в лесу.

Вечером она сидела на кровати, обхватив колени руками, и думала о нем.

Он был странный. Молчаливый, угловатый, с тяжелым взглядом и грубыми руками. Но в нем чувствовалось что-то надежное, настоящее. То, чего она не встречала в мужчинах уже много лет. Может, никогда.

Она вспомнила, как он сказал: «Я умею ждать». И поняла, что верит ему.

Глава 4. Северные склоны

Июнь в том году выдался дождливым.

Небо над заповедником затянуло серой пеленой, которая не рассеивалась неделями. Дождь то моросил мелкой противной пылью, то обрушивался стеной, превращая тропы в грязевые реки. Озеро поднялось на полметра, затопив мостки. Лес стоял мокрый, нахохлившийся, пахнущий прелью и грибами.

Антон почти все время проводил в избе. Проверял снасти, чинил прохудившуюся крышу сарая, рубил дрова, топил печку, чтобы просушить одежду. Ел гречку с тушенкой, пил чай, смотрел в окно на стену дождя. Думал.

Он думал о Вере чаще, чем ему хотелось бы.

Это было странное, забытое чувство — когда мысли о человеке не тяготят, а наоборот, дают какую-то опору. Он ловил себя на том, что вспоминает ее лицо, ее голос, ее манеру хмуриться, когда она записывает что-то в свой блокнот. Вспоминал, как она взяла у него карабин — неумело, но решительно. Как смотрела ему вслед.

Он не хотел этого. Не хотел никакой привязанности. Привязанность — это боль. Он усвоил это еще в детстве, когда умерла мать. Потом — на войне, когда гибли друзья. Потом — в мирной жизни, которая оказалась страшнее войны. Чем меньше людей тебе дороги, тем меньше боли. Простая арифметика.

Но с Верой эта арифметика не работала.

На исходе второй недели дождь наконец прекратился. Небо расчистилось, выглянуло солнце, и лес сразу ожил: запели птицы, зажужжали насекомые, из-под мокрых листьев полезли грибы. Антон вышел на крыльцо, вдохнул свежий, промытый воздух и решил: пора на Центральный. Продукты у Веры, наверное, закончились. Да и данные пора забирать.

Он собрал рюкзак, проверил нож, вышел на тропу.

Идти было тяжело. Земля раскисла, ноги скользили, в низинах стояла вода. Но он шел быстро, как привык, — размеренно, не останавливаясь. К полудню добрался до перевала, посмотрел вниз, на долину. Дымок над крышей. Она там.

Он спустился.

Вера встретила его на берегу. Она сидела на перевернутой лодке, босая, с подвернутыми штанами, и сушила на солнце какие-то бумаги — полевые дневники, намокшие за неделю дождей. Увидев его, она не вздрогнула, как в прошлый раз, а просто подняла руку — то ли приветствие, то ли знак: подожди.

Он подошел, остановился в двух шагах.

— Продукты, — сказал он. — И сухой чай.

— Вовремя, — ответила она. — У меня уже третьи сутки одна гречка без соли. Соль кончилась.

Он снял рюкзак, достал сверток с солью, протянул ей. Она взяла, кивнула благодарно.

— Как ваши исследования?

— Плохо. — Она вздохнула, откинула со лба мокрую прядь. — Дождь размыл тропы. До северных склонов не добраться. Фотоловушки, которые я поставила в первый день, залило водой. Данных нет. Я тут сижу уже неделю и просто смотрю на дождь. С ума схожу.

Она говорила быстро, сбивчиво, и он понял: ей действительно плохо. Она не привыкла к бездействию. Она привыкла работать, двигаться, что-то доказывать — себе, другим, всему миру. А здесь, в лесу, мир не требовал доказательств. Он просто был.

— Я могу отвести вас на северные склоны, — сказал он.

Она подняла на него глаза. В них мелькнуло недоверие.

— Серьезно?

— Тропу знаю. Там сложно, но пройти можно. Вдвоем быстрее. Вы ставите свои ловушки, я смотрю за местностью. За день управимся, если выйдем затемно.

Она задумалась. Он видел, как она колеблется: с одной стороны — не хочется быть обязанной, с другой — очень хочется работать.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Завтра. Выйдем в четыре утра. Успеем до темноты?

— Успеем.

Он остался ночевать на Центральном. Фомич, узнав о плане, только хмыкнул и сказал: «Дело ваше. Но если что — сами отвечаете». Выделил Антону место в своем доме, на лавке у печки.

Антон спал плохо. Ворочался, слушал, как за стеной дышит лес, как кричит какая-то ночная птица. Думал о завтрашнем дне. О том, что они пойдут вдвоем, на целый день. О том, что будет много тишины и мало слов. О том, что это, наверное, хорошо.

В четыре утра, когда небо только начало сереть, они встретились у лодки.

Вера была одета по-походному: высокие сапоги, плотные штаны, непромокаемая куртка, на голове — бандана. За спиной — рюкзак с оборудованием. Она выглядела собранной, серьезной, готовой. Антон отметил про себя: молодец.

— Карабин взяли? — спросил он.

— Взяла. И патроны.

— Хорошо. Идем.

Они двинулись вверх по ручью, в сторону гор.

Северные склоны были самым диким местом в заповеднике. Туда не вели тропы — только звериные переходы через каменные осыпи и густой подлесок. Лес здесь был другой: не сосны и березы, а корявые лиственницы и кедровый стланик, прижатый к земле ветрами. Выше начинались альпийские луга, потом голые скалы и снежники, не тающие даже в июне.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.