Михаил Окользин – Медвежий Удел (страница 4)

Он не знал, что с ней случилось. И не собирался спрашивать. У каждого своя война. У него — Чечня. У нее — что-то другое. Может, Москва. Может, люди. Может, она сама.

Он допил чай, вернулся в избу, лег на нары. Спальника у него не было, только старое одеяло и собственная куртка. Но в избе было тепло, печка еще дышала жаром, и он уснул быстро, без сновидений, как не спал уже много месяцев.

Утро началось с тумана.

Озеро исчезло. На его месте лежала плотная белая пелена, сквозь которую едва угадывались очертания скал. Антон вышел на крыльцо, потянулся, умылся ледяной водой из ведра. Растопил печку, сварил гречку с тушенкой, съел, глядя на туман.

Потом взял карабин, перекинул через плечо и пошел проверять территорию.

Заповедник был огромный. Сотни квадратных километров тайги, гор, озер и болот. Людей здесь не было — только звери. Антон шел по тропе, отмечая следы: вот лось прошел, вот кабан, вот лиса, а вот — свежий, четкий след медведя. Крупного. Он остановился, присел, потрогал след пальцем. Земля была еще влажной. Медведь прошел час назад, может, два.

Он не испугался. На войне он видел вещи пострашнее медведя. Просто отметил в памяти: здесь хозяин — не он.

К вечеру он обошел ближайшие окрестности, нашел старую фотоловушку, установленную кем-то до него, проверил — не работает. Сделал заметку: сказать Гордеевой. Ей, наверное, пригодится.

Вернувшись в избу, он сел на порог и долго смотрел на озеро. Туман рассеялся, вода снова стала черной и гладкой. Он думал о том, что завтра или послезавтра надо будет идти на Центральный. Относить продукты, забирать данные. И увидеть ее.

Он не хотел себе в этом признаваться, но ждал этой встречи.

На третий день он пошел.

Встал затемно, собрал рюкзак: буханка хлеба, пара банок тушенки, пачка чая, сахар, соль — все, что выделил Фомич для Веры. Проверил карабин, повесил за спину, вышел.

Тропа вдоль озера была узкая, заросшая. Местами приходилось продираться сквозь кусты, местами — перепрыгивать через ручьи. Лес стоял стеной, сумрачный, влажный, полный шорохов. Антон шел быстро, размеренно, не останавливаясь. Ходьба успокаивала его. На войне он тоже много ходил. Ноги помнили.

К полудню он добрался до перевала. Отсюда открывался вид на долину, где прятался Центральный кордон. Он остановился, перевел дух, посмотрел вниз.

Дымок над крышей. Она там.

Он постоял еще минуту, глядя на этот дымок, потом поправил рюкзак и начал спускаться.

Она работала на берегу, когда он вышел из леса.

Сидела на корточках у воды, что-то писала в блокноте. Рядом стоял штатив с биноклем, валялся рюкзак, лежали какие-то пакеты. Она не слышала его шагов — он ходил тихо, по-лесному.

— Гордеева, — окликнул он.

Она вздрогнула, обернулась. На лице мелькнул испуг, потом раздражение, потом — что-то еще, что она быстро спрятала за вежливой маской.

— Князев. Вы подкрадываетесь, как медведь.

— Привычка.

Он подошел, снял рюкзак, поставил на землю.

— Продукты. От Фомича. Чай, сахар, хлеб, тушенка. Еще соль.

— Спасибо. — Она встала, отряхнула колени. — У меня данные за неделю. Сейчас принесу.

Она ушла в свой домик и вернулась с папкой. Протянула ему.

— Здесь записи наблюдений, координаты мест, где ставила фотоловушки, и несколько снимков. Правда, барса пока нет. Только лисы, зайцы и чьи-то копыта. Возможно, косуля.

Он взял папку, сунул в рюкзак. Они стояли друг напротив друга и молчали. Солнце светило ей в лицо, и он заметил, что у нее серые глаза. Не голубые, не зеленые — серые, как вода в озере перед дождем.

— Чаю попьете? — спросила она неожиданно. — С дороги.

Он хотел отказаться. Фомич велел не задерживаться. Но вместо этого сказал:

— Да. Если можно.

Она кивнула и пошла к домику. Он пошел за ней.

Внутри у нее было чисто, уютно, по-женски. На столе — керосиновая лампа, стопка книг, полевой дневник, фотография пожилой женщины в рамке. На подоконнике — букетик засушенных цветов. Пахло сухими травами и чем-то еще, неуловимым.

Она поставила чайник на печку, села на табурет, указала ему на другой. Он сел.

Молчали.

— Как там, на Дальнем? — спросила она.

— Тихо. Озеро. Лес. Медведь ходит.

— Видели?

— Следы. Свежие. Большой.

Она оживилась, подалась вперед.

— Где? Сможете показать на карте?

— Могу.

Она развернула карту на столе, и он показал — примерно в двух километрах от избы, у ручья. Она сделала пометку в блокноте, что-то быстро записала.

— Это важно, — сказала она. — Медведь — конкурент барса. Если здесь много медведей, барс может уйти выше в горы. Надо будет проверить северные склоны.

— Проверим, — сказал он.

Чайник закипел. Она разлила чай по кружкам, достала сахар, хлеб, нарезала. Они пили молча, и это молчание не было неловким. Скорее — осторожным. Как два зверя, которые встретились на одной тропе и пока не решили, враги они или нет.

— Вы давно из армии? — спросила она.

— Год.

— А до армии?

— Охотником был. В Сибири. Потом завод, потом война.

— А здесь как оказались?

— Знакомый позвал. Сказал — работа есть. Я поехал.

Она кивнула, отпила чай.

— А вы? — спросил он. — Как здесь?

Она усмехнулась.

— Долгая история. Если коротко — наука в нашей стране умерла. А я еще живая. Вот и пришлось ехать туда, где наука хоть кому-то нужна.

— Здесь нужна?

— Здесь — да. Здесь я хотя бы чувствую, что занимаюсь делом.

Он кивнул. Он понимал. Он тоже чувствовал себя живым, только когда был занят делом. Война, охота, теперь — лес. Все остальное время он просто существовал.

Они допили чай. Он встал.

— Мне пора. Засветло надо вернуться.

Она тоже встала, проводила его до порога.

— Приходите через неделю, — сказала она. — Я к тому времени проверю северные склоны. Может, будут новости.

— Приду.

Он шагнул за порог, но остановился, обернулся.