Михаил Окользин – Медвежий Удел (страница 2)

Она остановилась на крыльце, прищурилась от света и посмотрела на Антона. Он встретил ее взгляд.

Ни он, ни она тогда не знали, что эта секунда изменит всё.

— Гордеева Вера Андреевна, — сказала она сухо. — А вы, надо полагать, егерь.

— Князев Антон, — ответил он. — Егерь.

Фомич крякнул, сплюнул на землю и сказал:

— Ну вот и познакомились. Теперь давайте ужинать.

Глава 2. Чужой элемент

Вера Гордеева ненавидела Москву.

Она ненавидела ее не той брезгливой ненавистью провинциала, который так и не смог привыкнуть к большому городу, и не той усталой ненавистью коренного жителя, уставшего от суеты. Она ненавидела Москву, потому что Москва сожрала ее жизнь по кускам и даже не подавилась.

Ей было двадцать девять. За плечами — биофак МГУ, красный диплом, кандидатская диссертация по экологии горных экосистем, три публикации в международных журналах (в соавторстве, но все же). В любой нормальной стране она была бы восходящей звездой, молодым ученым с перспективами. В России 1994 года она была никем.

Институт, в котором она работала последние шесть лет, закрыли в феврале. Не реорганизовали, не перепрофилировали — просто закрыли. Пришло письмо из министерства: финансирование прекращено, здание передается коммерческой структуре, сотрудникам — спасибо за работу, до свидания. Коммерческой структурой оказалась фирма по торговле турецким ширпотребом. Лабораторию, в которой Вера провела лучшие годы, превратили в склад. Микроскопы и центрифуги сдали в металлолом. Гербарий, собиравшийся тридцать лет, выкинули на помойку — Вера сама видела, как дворник сгребал засушенные растения в черные пластиковые мешки.

Она стояла тогда на улице, смотрела на эти мешки и плакала. Первый раз за много лет. Не от жалости к себе — от бессильной ярости. От ощущения, что все, чему она посвятила жизнь, никому не нужно. Что она сама никому не нужна.

Родители умерли рано. Отец — инженер-геолог — сгорел от рака, когда ей было семнадцать. Мать — учительница русского языка — ушла через три года, тихо, во сне, словно не захотела больше просыпаться в пустой квартире. Братьев и сестер не было. Друзей — по пальцам пересчитать, и те постепенно растворились в девяностых: кто уехал за границу, кто ушел в бизнес, кто запил.

К тридцати годам Вера осталась одна. Совсем одна. В однокомнатной квартире на окраине, с видом на ТЭЦ и вечно серое небо.

Она пыталась найти работу. Честно пыталась. Обзванивала знакомых, рассылала резюме, ходила на собеседования. Но кому в 1994 году был нужен биолог, специалист по снежному барсу? Страна выживала. Стране нужны были челноки, охранники, бандиты, продавцы. Ученые — нет.

Однажды она дошла до того, что устроилась переводчицей в какую-то сомнительную контору, которая торговала лесом. Проработала две недели. Уволилась в тот день, когда начальник, лысый, потный, с золотой цепью на шее, положил ей руку на колено и сказал: «Верочка, ну что вы как неродная. Расслабьтесь. Хотите в Париж? У меня там партнеры, поедем вместе, заодно и поработаете».

Она встала, собрала вещи и ушла. Начальник кричал что-то вслед про неблагодарную сучку и про то, что она еще приползет. Она не приползла.

Через месяц денег почти не осталось. Она продала отцовские часы «Победа», мамины сережки с бирюзой, свой единственный выходной костюм. Ела гречку без масла, пила чай без сахара, курила дешевые сигареты «Прима». Похудела на восемь килограммов. Стала похожа на собственную тень.

Спасение пришло неожиданно.

Старый научный руководитель, профессор Маслов, седой, сгорбленный, сам едва сводивший концы с концами, позвонил ей в конце марта. Голос в трубке был глухой, усталый, но в нем слышалось что-то похожее на надежду.

— Вера, есть вариант. Плохой, но хоть какой-то. Западный фонд, экологический. Выделили грант на изучение популяции снежного барса в России. Денег — кот наплакал, на полноценную экспедицию не хватит. Но на одного человека, готового жить в полевых условиях полгода, — в самый раз. Заповедник «Медвежий Удел». Это на севере, глушь, цивилизации никакой. Но барс там, по данным, должен быть. Поедешь?

Вера ответила не сразу. Она стояла у окна, смотрела на серую ТЭЦ, на мартовский грязный снег, на очередь у винного отдела, и думала. Москва ничего ей не дала. Москва у нее все отняла. Может, там, в глуши, она хотя бы вспомнит, зачем вообще живет.

— Поеду, — сказала она. — Когда выезжать?

— В начале мая. Документы я оформлю. Ты только соберись.

Она собиралась неделю.

Взяла самое необходимое: полевую одежду, спальник, керосиновую лампу, блокноты, карандаши, определитель растений, бинокль, старый фотоаппарат «Зенит», две кассеты с записями голосов животных. Из личных вещей — только мамину фотографию и томик Бунина, зачитанный до дыр. «Темные аллеи». Она любила Бунина за его безнадежную, горькую, честную любовь. За то, что он не врал.

Соседка по лестничной клетке, тетя Рая, увидев ее с рюкзаком, всплеснула руками:

— Верочка, да куда ж ты? В такую даль, одна, в леса? Сожрут тебя там медведи!

— Там нет медведей, теть Рай, — соврала Вера. — Только зайцы.

— Ой, не знаю, не знаю. Пропадешь.

Вера не ответила. Она и так уже почти пропала. Хуже не будет.

Дорога до заповедника заняла двое суток.

Сначала поезд Москва — Воркута. Плацкарт, храп, запах вареных яиц и дешевой колбасы, пьяные дембеля, игравшие в карты до утра. Потом автобус до райцентра — тряский, душный, битком набитый мешками и людьми. Потом лесовоз, который согласился подбросить ее до поворота на кордон за бутылку водки. Водку она купила в райцентре, самую дешевую, «Пшеничную», и всю дорогу боялась, что водитель выгонит ее посреди леса.

Водитель, мрачный мужик с лицом, изрезанным морщинами, водку взял молча, сунул под сиденье и за всю дорогу не сказал ни слова. Только когда высаживал ее на пустой дороге посреди тайги, буркнул:

— Там тропа налево. Километра три. Дойдешь.

И уехал, оставив ее одну.

Вера стояла на обочине, слушала, как стихает шум двигателя, и впервые за долгое время почувствовала что-то похожее на покой. Лес вокруг был огромный, молчаливый, равнодушный. Ей было страшно, но этот страх был чистым, первобытным, не похожим на липкий ужас московской жизни. Там, в Москве, она боялась будущего. Здесь она боялась только медведя. И это было почти облегчением.

Три километра по лесной тропе она шла пешком, с тяжелым рюкзаком за плечами. Ноги гудели, пот заливал глаза, комары вились тучей. Но она шла и улыбалась. Лес пах детством, летом у бабушки в деревне, чем-то давно забытым и настоящим.

Кордон встретил ее тишиной и запахом дыма. Лесничий Фомич, кряжистый, немногословный, осмотрел ее с ног до головы, хмыкнул и сказал:

— Значит, ученая. Ну-ну. Располагайся в гостевом. Егеря пока нет, завтра привезут. Будешь с ним работать.

— С ним? — переспросила Вера. — Я думала, я одна.

— Одна в тайге? — Фомич усмехнулся. — Смелая. Нет, одной нельзя. Заблудишься, ногу сломаешь, зверь нападет. Егерь будет на Дальнем кордоне, ты здесь. Он тебе припасы подвозить будет, данные забирать. И все. Не пересечетесь почти.

Вера кивнула. Мысль о том, что где-то поблизости будет еще один человек, вызывала смешанные чувства. С одной стороны, так действительно безопаснее. С другой — она устала от людей. Она ехала сюда, чтобы быть одной.

— Что за егерь? — спросила она.

— Князев. Антон. С войны вернулся недавно. Мужик вроде надежный. Молчун только.

— Это хорошо, — сказала Вера. — Молчуны — лучшие собеседники.

Фомич снова хмыкнул и ушел в свой дом, оставив ее одну.

Гостевой домик оказался крохотным — одна комната с печкой, стол, стул, железная кровать с панцирной сеткой, тумбочка. Но Вере он показался раем. Чисто, сухо, пахнет деревом. Из окна видно озеро и бескрайний лес на том берегу.

Она распаковала рюкзак, разложила вещи, застелила кровать своим спальником, поставила на тумбочку мамину фотографию. Потом села на крыльцо, закурила и долго смотрела на воду.

Где-то далеко кричала какая-то птица. В камышах плескалась рыба. Солнце, низкое, холодное, но все же весеннее, золотило верхушки сосен.

Она подумала о том, что завтра приедет этот егерь. Антон. С войны. Интересно, какая у него война. У всех мужчин ее поколения была своя война. Кто-то воевал в Афганистане, кто-то в Чечне, кто-то на улицах родных городов в девяносто первом или девяносто третьем. Все были ранены. Все молчали.

Она тоже молчала. О своей войне. О том, как хоронила родителей. О том, как продала последнее. О том, как чуть не пошла на панель от безысходности. О том, как каждую ночь лежала без сна и думала: зачем все это? Зачем она вообще живет?

Может, здесь, в лесу, она найдет ответ. Может, снежный барс, которого она мечтала увидеть с первого курса, даст ей знак. Может, просто тишина вылечит то, что сломалось внутри.

Она докурила, растерла окурок о подошву сапога, сунула в карман — не мусорить же в заповеднике. Встала, потянулась.

Завтра приедет егерь. Она покажет ему, что не нуждается в помощи. Что она сама справится. Что она сильная.

Она действительно так думала.

На следующий день, ближе к вечеру, когда солнце уже клонилось к верхушкам сосен, она услышала шум двигателя. Вышла на крыльцо.

Из зеленого «уазика» выбрался мужчина. Высокий, худой, с темными коротко стриженными волосами и глубокими тенями под глазами. Одет в промасленную куртку и старые армейские штаны. В руках — вещмешок.